И ощупал свою рану.

— Я уж решил, что мне челюсть раскроили, — он рассмеялся. — Вообще, ни о чем меня не спрашивайте!

Но после этого случая Вера, казалось, была повсюду. Каждый вечер он мельком замечал ее бледное лицо с густо накрашенными ресницами в толпе, наводняющей Рыночный квартал. Как-то раз ему показалось, что он видел ее среди зрителей на ринге, на заднем дворе «Седла Дриады» — она моргала от резкого запаха керосиновой копоти. Позже она следовала за ним по всему городу, от площадки к площадке, и каждый раз, когда он одерживал победу, вручала ему охапку бессмертников.

Через мальчишек-цветочников она сообщила ему свое имя и передала билеты в театр «Проспект». Звуки оркестра раздражали его, постоянные перемены: декораций сбивали с толку, откровенные костюмы балерин: вгоняли в краску. Запах пыли, пота и глухой стук пуантов лишили его всяких иллюзий: он всегда считал, что балет — это что-то утонченное. Когда чуть позже его проводили в гримерку великой балерины, он застал ее за стиркой старой блузки, в которой она репетировала. Шелк буквально расползался у нее под руками. На ногах у веры красовалось то, что он принял за поношенные и растянутые сверх меры шерстяные чулки, у которых зачем-то отрезали нижнюю часть.

— Мне надо держать ноги в тепле, — объяснила она, поймав его недоуменный взгляд.

Его напугала небрежность, с которой она потягивалась, пристально следя за ним в зеркалах. «Лицо суровое и усталое, как у мужчины», — подумал он. И ушел при первой возможности.

Вера вернулась домой и некоторое время в нерешительности стояла у кровати. Герань на подоконнике снаружи напоминала искусственный цветок на кривом стебле. Белые лепестки казались полупрозрачными, как облака, которые время от времени заслоняют луну. Она представила, как говорит ему:

«Ты пахнешь геранью».

Она начала покупать для него последние романы. В это время повсюду начали играть новую музыку, и она водила его на концерты. Она поручила Энсу Лаурину Эшлиму нарисовать его портрет.

Рис сказал, что не утруждает себя чтением. Смущенно слушая завывания альтовых гобоев, он весь вечер то и дело оглядывался через плечо, словно ожидал увидеть кого-то знакомого. Он пугал художника, показывая, как надо использовать нож, которым соскребают краски с палитры.

— Не надо заваливать меня цветами, — попросил он балерину. Казалось, ничто из того, что она могла предложить, его не интересовало — равно как и собственная слава.

А потом в «Аллотропном кабаре» в Чеминоре он увидел номер под названием «Насекомые». Среди реквизита этой интермедии, поставленной с редким цинизмом, была огромная восковая фигура саранчи. По крайней мере таковой она казалась, когда ее вытаскивали на тесную сцену. Но спустя некоторое время статуя зашевелилась, потом начала помахивать одной из своих шести конечностей — и зрители обнаруживали, что дрожащие усики и марлевые крылья наклеены не на воск, а на тело живой женщины. Ее голая кожа была окрашена под воск. Сначала танцовщица лежала на спине, а ее согнутые в коленях ноги изображали задние конечности насекомого. Картину дополняла маска, покрытая толстым слоем лака. Очарованный, Рис подался вперед, чтобы получше разглядеть танцовщицу. Вера услышала шипение — юноша дышал сквозь стиснутые зубы… А потом он громко спросил: