Величайшим клоуном наших дней был карлик, которого зрители наградили кличкой «Дай-Ротик». Как его звали по-настоящему, никто не знал. Одни звали его Моргантом, другие — «Грязный Язык» или «Великий Чан». Его кривые ноги казались совсем слабыми, но он был великолепным гимнастом и мог четырежды перекувырнуться в прыжке, а потом приземлиться, чуть согнув колени, и замереть, как скала, словно всегда стоял здесь, на песке, черном от горелого магния. Он мог крутить колесо с такой скоростью, что зрителям начинало казаться, будто они видят двух карликов. Его всегда приветствовали свистом и восторженными воплями. Каждое свое выступление Грязный Язык заканчивал стихами собственного сочинения:
Одно время он настолько вошел в моду, что стал чем-то вроде живой достопримечательности на Унтер-Майн-Кай, в бистро «Калифорниум», где частенько выпивал в компании местных мыслителей и мелких аристократов. Он с важным видом прохаживался в красном бархатном дублете с длинными зубчатыми рукавами и сам гримировался под «короля карнавала»…
В это время он купил большой дом в Монруж.
Дай-Ротик прибыл с жарких, белых, как кость, равнин Мингулэйской литорали, где кибитки, похожие на желтые птичьи клетки, плывут по лиловым озерам миражей под полуденным солнцем, а женщины в них торопливо спрашивают совета у потрепанных карточных колод. «Если вы родились в этой пустыне, — хвастливо утверждают ее жители, — вы знаете все пустыни». Дай-Ротик не родился карликом. Он сделал это своей профессией, много лет проведя в глуттокоме — черном дубовом ящике, — чтобы не дать себе расти. Теперь его слава достигла зенита. Когда он важно вышагивал по арене, остальные клоуны словно растворялись в воздухе. Его голос эхом разносился над стадионом: «Роет, роет яму пес!» — а толпа вторила ему, но Вере, которая мысленно находилась на Эндиньялл-стрит, рядом с трепещущим Эгоном Рисом, слышалось:
«Рожденный в пустыне — знает все пустыни!»
На следующий день она послала Морганту большой букет анемонов и записку:
«Я в восторге от вашего представления».
И тайно посетила его на Монруж.
В бистро «Калифорниум», положив голову на стол, сидел Анзель Патинс, городской поэт. Скатерть, которую он скомкал