Когда вечером начался танец, мне все еще было довольно скверно. Я бы даже остался дома, если бы не обязанность сопровождать деда Девять Убийц. Сидя рядом с ним в беседке клана Птицы, наблюдая кружащийся вокруг костра хоровод, слушая песню и «шака-шака-шака» черепашьих панцирей, привязанных к ногам женщин, я не испытывал обычной радости, а только мстительную злость — на ветер, на Дуэйна Царь-Рыбу, а главным образом на себя самого.

Через некоторое время из темноты появился дядя Кеннеди и уселся рядом со мной. «Сийо, чуч», — сказал он мне, обменявшись приветствием с дедом.

Я сказал «Сийо, эдуйи» голосом жизнерадостным и дружелюбным, как разверстая могила. Но он, кажется, этого не заметил.

— Вот те нате, — сказал он, разглядывая танцующих, — а ведь Элвис Медвежья Лапа ведет в танце.

Теперь, когда он об этом сказал, я заметил, что Элвис Медвежья Лапа действительно задавал тон в песне, описывая круги вокруг огня во главе спиралеобразного хоровода и выкрикивая слова сильным высоким голосом. Когда Элвис выгибался, поворачивался и махал руками, его лицо сияло в свете пламени. Это был рослый парень приятной наружности, видимо, настоящий дьявол с женщинами. Не припомню, чтобы приходилось с ним даже здороваться: наши семьи вращались в разных кругах. Теперь, разглядывая его, я не мог не признать, что он чертовски здорово пел и плясал.

— Сдается мне, раньше он не вел в танце, — сказал дядя Кеннеди. — Как ты на это смотришь?

По другую сторону от меня дед издал звук, напоминавший одновременно и фырканье, и хихиканье. Он не был большим поклонником семейства Медвежьей Лапы, которых считал пробивными задницами, стяжавшими больше богатства и власти, нежели у них было ума этим распорядиться.

— Видел тебя на стрельбе из трубок, чуч, — заметил дядя. — Непростое это дело. Но, черт, ты все же стал вторым. Мне это никогда не удавалось.

Он достал что-то из-за пояса, из-под рубашки, расшитой лентами.

— Вот, — сказал он. — Хотел дать тебе это позже, но ты выглядишь так, будто тебя необходимо подбодрить.

Это был нож, чудесный большой нож с рукояткой из оленьей кости и широким лезвием, нож мужчины, а не тот детский перочинный ножичек, который я тогда носил; кто-то проделал первоклассную работу, отполировав твердую сталь до зеркального блеска… Я сказал: «Вадо, эдуйи», но настоящей радости в голосе у меня не слышалось.

— Дома у меня хорошая седельная кожа, — сказал дядя. — Сделаю тебе ножны, приходи как-нибудь. Мальчик, — вдруг восхищенно сказал он, — глянь-ка, что Элвис-то выделывает.