— О нет, нет. Не могу этого сделать, чуч. Теперь уже поздно, — сказал он. — Пусть все идет своим чередом. В конце концов… — Он пожал плечами. — Идем. Пора выходить на площадку.

Мы пошли в том направлении. Люди валом валили из города и из лагерей, словно роящиеся пчелы, все шагали в сторону площадки. Деда Девять Убийц узнавали и почтительно расступались, так что, несмотря на окружающую нас толпу, мы шли свободно.

— Кстати, — сказал дед, когда мы проходили мимо дома Совета, — ты забываешь о моем положении. После восхода солнца в день Игры я не имею права говорить об Игре или игроках с кем-либо, даже с Вождем. Если я попробую рассказать твою историю, то окажусь в дерьме почти так же глубоко, как ты сам знаешь кто. Строго говоря, мне не следовало говорить об этом даже с тобой. — Он положил руку мне на плечо.

— Но какого черта…

Мне показалось очень странным придерживаться строгого выполнения правил, когда Элвис Медвежья Лапа, грубо говоря, помочился на всех и вся. Но вслух я этого не сказал.

Дед сжал мое плечо.

— Не волнуйся об этом, чуч, — тихо сказал он. — Такие проблемы, как правило, сами собой улаживаются.

На площадке Игры мы остановились и подождали у священной черты, пока два молодых помощника подойдут, чтобы проводить его к большой платформе. Я смотрел, как они осторожно ведут его, и благодарил судьбу за то, что мне нельзя быть сейчас с ним. Тем, кто оказался за чертой, уже не разрешается выходить, есть и пить до окончания Игры.

К тому времени вся окружающая территория была запружена людьми вплоть до священной черты — или, точнее, чуть не доходя до нее; большинство людей благоразумно предпочитали отступить от черты на расстояние в две тетивы лука в сторону опушки леса. Лес тоже кишел народом; там были детишки всех возрастов, встречались и взрослые, рассевшиеся на ветвях, словно стая огромных странных птиц.

Большинство людей сидели на земле или на всевозможных сиденьях, захваченных из дома; стоять считалось дурным тоном, поскольку это могло заслонить вид другим. Почти все расселись кучками, держась вместе с семьями и друзьями, и возле каждой группы стояли корзины с едой и питьем, потому что требование воздержания не распространялось на людей, следящих за Игрой из-за черты, и было бы неразумно не устроить по этому поводу маленький пикник. Было много смеха и разговоров, все угощали друг друга и передавали тыквенные сосуды с водой; вообще-то шум стоял невообразимый, если бы кто-то потрудился обратить на это внимание.

Дядя Кеннеди и его семейство припасли мне местечко у южного угла площадки, достаточно близко, чтобы все видеть и слышать. Я уселся, принял из рук тети Дианы кусок жареной индюшачьей ножки, кое-как устроил на жесткой земле свой костлявый мальчишеский зад и внимательно огляделся вокруг.