Там, у костра, Элвис Медвежья Лапа то склонялся до земли, то взмывал вверх, его тело раскачивалось из стороны в сторону. В лице у него было что-то странное, как мне показалось, или, может, это была просто игра огненных бликов. Он выкрикивал фразу, а другие мужчины откликались:
Следующие несколько дней прошли в обычном вихре празднований, танцев, песен и спорта, спорта, спорта: все, что требуется двенадцатилетнему пареньку, чтобы захотеть оказаться после смерти в таком месте, где все это происходит постоянно.
Я ходил на все мероприятия, какие мог посетить, и с дедом, и без деда, поскольку тот был часто занят изготовлением сильнодействующих снадобий, необходимых для приближающейся Игры. Я играл в палку-мяч с другими мальчишками чероки и даже забил несколько мячей, хотя в конце чоктау нас разбили. Я видел, как дядя Кеннеди победил в стрельбе из ружей, а затем проиграл все, что выиграл, на скачках, в которых участвовали наездники семинолов и кикапу. Ходил я и на стрельбу из луков — на следующий год я собирался принять в ней участие, но и теперь был уже достаточно большой, чтобы сделать хороший выстрел, — и на метание томагавков, и на метание подков, и на соревнование по ловле диких коров, и даже на гонки каноэ вниз по реке. Видел и велосипедную гонку, в тот год она была последней: стало невозможно отыскивать детали этих старых машин, чтобы поддерживать их на ходу, к тому же шины из кожаных веревок часто слетали на поворотах, вызывая массовые падения. Как Звали того мальчика из племени вичита, который выиграл в тот год? Не помню.
И каждый вечер Элвис Медвежья Лапа пел и танцевал у костра, все время с одним и тем же напряженным выражением лица. Дядя Кеннеди говорил, что он выглядит так, будто ждет, что на него вот-вот должна снизойти какая-то благодать.
В ночь накануне дня Игры танца, естественно, не было; большинство ведущих в танце и других важных персон проводили вечер, принимая снадобья, окуривая себя благовониями и совершая другие очистительные ритуалы, одним словом, готовясь к участию в Игре.
В их число входил и дед Девять Убийц, которому предстояло проделать нечто столь секретное и опасное, что я даже не был допущен в хижину. Я лишь помог ему разложить инструменты, убедился, что в очаге достаточно дров, и смотался, не дожидаясь, чтобы меня попросили об этом дважды.
Я этих приготовлений до смерти не любил. И до сих пор не люблю.
Предполагалось, что я проведу ту ночь в хижине родителей, но туда мне на самом деле идти не хотелось. Как-то у меня с ними не ладилось; наверное, потому-то они и отослали меня жить со стариком.