Рано утром я отправился к хижине деда. Даже после того, как родители разрешили мне лечь, я почти не спал. Ног под собой я не чувствовал, а свет резал глаза.

— Проклятие, чуч, — сказал дед, — что с тобой случилось? Ты говоришь так, словно всю ночь ехал верхом и до нитки промок.

И тогда я рассказал ему об Элвисе Медвежьей Лапе и о том, что он делал. Я так и так собирался ему об этом рассказать, только не знал, когда это сделать.

— Дойюка? — сказал он, когда я окончил. — Ты уверен?

— Нет, — честно ответил я. — То есть я знаю, что видел его и что он пробрался на площадку и что-то там делал среди столов. Делал ли он то, о чем я подумал, — было темно, а я находился далеко. И, — добавил я, — мне даже не хочется в это верить.

— Хэх. — Его старое морщинистое лицо было, как всегда, непроницаемо, но в его позе появилось нечто странное. Он совершал быстрые, проворные движения руками. — Ты кому-нибудь говорил? — спросил он.

— Нет.

— Хорошо. — Он обратил ко мне свои слепые глаза и подарил беззубую улыбку. — Ты всегда был разумным мальчиком, чуч. Жалко, что не многие другие этим отличаются.

Я спросил:

— Что ты собираешься делать, эдуда?

Он казался удивленным.

— Делать? Как, разве ты не знаешь, что я должен сегодня делать, чуч? Там, на сцене, перед всем Народом.

— Я имею в виду Элвиса Медвежью Лапу, — сказал я чуточку нетерпеливо. — Ты расскажешь Вождю и другим старейшинам? Они остановят Игру или… Я всплеснул руками. — Или что?