Меня заточили в темницу.

Кому как не Рене знать об этом виде кары в средневековой Франции. Такое обращение с соотечественниками уже тогда свидетельствовало о нравственном падении власти. Теперь он испытал это на собственной шкуре.

Меня швырнули в мусорный бак для человеческих отбросов.

В сравнении с этой зловонной крысиной норой даже обитая поролоном палата в больнице Марселя Пруста кажется дворцом.

Неужели с Опал обращаются так же безжалостно?

Надзиратель принес ему еду – тарелку с костью, которую, похоже, уже глодали собаки, и круглый кусок заплесневевшего хлеба. После этого ему осталось одно – ждать. Никакого общения, ни телевизора, ни адвоката, только бесконечно тянущееся время и растущая тревога.

Разочарование, постигшее его в утробе Белой горы, чувство вины за то, что он вовлек в этот кошмар доверившихся ему людей (бедная моя Опал, не надо было выбирать меня в «Ящике Пандоры») и страх будущего (медленное гниение в темнице) приводят к тому, что у него мутится в голове, отчего становится недоступным самогипноз. При любой попытке он, мысленно спустившись по лестнице, утыкается носом в закрытую дверь.

Наконец за ним пришли и привели в помещение, где его ждет юнец с лицом отличника, вырядившийся как для светского раута: жилетка, галстучек.

– Могу я узнать, что произошло с мадемуазель Этчегоен? – первым делом спрашивает его Рене.

– Мадемуазель Этчегоен и еще четверо ваших друзей тоже в этой тюрьме.

– На каком основании?

Жан-Шарль де Виламбрез опускает глаза.

– Боюсь, у меня для вас неважные новости, мсье Толедано. Официально все вы арестованы за уничтожение археологических объектов.

– Прошу прощения?!

– Вас обвиняет Министерство культуры Египта. По их утверждению, в том месте располагались остатки эпохи фараонов. Они говорят, что вы все методично уничтожили.