— То, что и сказал: я собираюсь выполнить заказ. Ничего больше.

— Тогда зачем ты явился сюда?! — яростным зверем взвыла молодая женщина. Пальцы её задрожали, как во время нервного припадка, ногтевые пластины побелели. — Зачем ты мучаешь меня? Зачем говоришь мне всё это?

И действительно — зачем? Кажется, ювелир и сам не знал ответа. О Изначальный, добро и зло — различить их подчас бывает непросто. Где проходит эта невидимая судьбоносная граница? Не иначе, как по самому сердцу.

Не иначе, как лезвием бритвы.

— Не знаю, — хрипло ответил Серафим, ощущая, как разрозненные лучи сознания безошибочно и четко сходятся в одной-единственной точке.

Единой точке, которая была полнее, и глубже, и больше, чем вся вселенная. Сильф уже хорошо знал это особенное состояние, однако легкость, с которой он пришел в него сейчас, удивляла. Та легкость, когда, после долгих и трудных лет практики, внезапно ты не только говоришь, но и думаешь на незнакомом языке. Та легкость, когда иллюзорные формы материи не могут более обмануть глаз, и перед взором величественно расстилается, предстает то, что единственно бытует реально. То, что вечно и не разрушается никогда, существует и не существует одновременно. То, против чего отчаянно восставала вся его человеческая сущность, и то, чего он не мог, не смел отрицать, как сильф.

Пустота.

Он делается совершенно пустым, как тогда, когда освободил дух Моник из плена физической оболочки.

Пора уходить, пока он снова не стал палачом. Ещё немного — и человеческая часть его сознания может быть запечатана.

— Я должен был увидеть тебя еще раз, — прохладный голос сильфа разлился шелковым кружевом, нечаянно выскользнувшим из рук. — Я хочу принять решение, глядя прямо тебе в глаза. Моё сердце спало в ледяной колбе десять мучительных лет. Но явилась ты и — вдруг сумела разбить чертов смерзшийся лед. Это оказалось больно, но и полезно. Конечно, я помню и то, что ты натворила в Церкви. Я пытался, и… я не смог тебя простить.

В полнейшем смятении чувств Искаженная хотела было сказать что-то, но не сумела произнести ни слова. Гордость её была слишком сильна, чтобы умолять мужчину. Гордость, которая не могла снести собственной ненужности.

— Я мог бы заботиться о тебе. Но ты не та, кто нуждается в заботе. Ты и сама понимаешь, что у нас нет будущего.

— Ты сам разрушаешь это будущее. Своими руками уничтожаешь то, кем мы могли бы стать. Не смей бежать снова!..

Какая-то часть его отчаянно хотела довериться: душа высохла, как растение, от многодневной жажды. Душа страстно желала ожить, желала живительной влаги, которая была способна исцелить его.