…Кровь, кровь, кровь. Это сделал он, вдруг вспомнил Серафим, глядя на дело собственных рук.

Он знал, что у Софии при себе был маленький карманный револьвер — тот самый, из которого был неловко убит священник.

На долю мгновения показалось даже, что короткоствольное оружие и вправду зажато в узкой ладони — но нет, конечно же, нет… ладонь была пуста, тонкие пальцы застыли, неестественно скрючившись, лихорадочно сжимая только призрачную горсть пустоты.

Он совершил казнь.

Себастьян испугался сам себе: почему-то не почувствовал он сожаления, одна только усталость привычно обреталась в сердце. Сильф полуприкрыл глаза — те налились нездешней бледной зеленью, и уже не теряли свой цвет. Взгляд приобрёл особое сияние.

Нет времени на скорбь и размышления — в городе творится что-то странное. Сирены истерично воют на улицах и зовут всех, кто хочет спасти свои жизни. Пора уходить.

О Изначальный, да что же это стало с ним? Как далеко отошел он от собственных духовных идеалов.

Что сказал бы святой отец?

Святой отец никогда не одобрил бы того, что он убил, совершая грех мести. Увы, возмездием не исправить ошибок прошлого и казнью преступника не вернуть жертву.

Он знал об этом и всё же снова выбрал совершить грех. По-другому было нельзя. Он снова виновен, но — должен сбросить с плеч груз чувства вины и идти вперёд. Он должен принять, что может поступать неправильно. Он должен позволить себе быть самим собой.

Переносить чувство вины было более невыносимо, и оно не коснулось сердца. Равнодушие заполнило его, достало до самого дна. То самое равнодушие материнской расы, с которым сильф боролся так долго, но — больше не хотел.

— О Изначальный, я искал Тебя много лет и не смог найти… Но Ты научил меня видеть руку Твою за каждым несчастьем. Своею рукой веди меня и впредь — я не желаю знать сомнений.

Серафим перевел взгляд на Искаженную и невольно залюбовался чуждой пониманию эстетикой смерти — страшной и… одновременно исполненной гармонии. Сердце билось ровно, по венам, по мышцам, по нервным волокнам струилась волной освежающая мятная прохлада, в темных ветвях души проникновенно и нежно пели ночные соловьи.

Подобно написанной приглушенной пастелью картине, полотно мира разворачивалось перед ним, а он лишь добавил немного чистого кармина. Яркие краски пугали, но при этом неизменно притягивали взгляд. Противоположности сплетались воедино, переплавляя антагонизм в нечто большее.

Словно ангел смерти, сильф склонился над убитой и поцеловал начинающий холодеть лоб. Поцелуй этот был чист и непорочен, как поцелуй священнослужителя.