Ледум подозрительно затих, наблюдая. Себастьян тоже замедлил шаг, в ледяном безмолвии подходя всё ближе, и, наконец, дернул на себя обледенелую, примерзшую к проему дверь. Открыть ее удалось с трудом.

…Церковь встретила ювелира гробовым молчанием.

Неожиданно для самого сильфа, полное отсутствие звуков заставило насторожиться.

Это была отнюдь не та привычная тишина, исполненная сладостного, утешительного покоя. Церковь безмолвствовала, и в этом напряженном затишье Себастьян расслышал грохот надвигающейся бури.

Не видя дальнейшей нужды таиться, мужчина скоро взбежал по ступеням и, с замиранием сердца, настежь распахнул внутренние двери. Увиденное ошеломило, хоть подсознательно ювелир уже догадывался и мысленно готовил себя к тому, что может скрываться там.

Спутников наемника и след простыл — ни София, ни Стефан не стали дожидаться Себастьяна там, где он их оставил. Святой отец же был на своем месте, как и положено преданному работнику церкви. Мужчина полулежал у алтаря, в изнеможении прислонившись спиной к изножью, а на коленях его лежала раскрытая книга. Худощавая фигура священника выглядела пронзительно одинокой в огромном и совершенно пустом помещении для молений.

С первого взгляда, брошенного издалека, Себастьян понял, что наставник покинул его навсегда.

Сей факт не должен был ранить ювелира, ведь святой отец не просто исчез в небытии, а соединился наконец в своей любви с Изначальным. Именно ради этого сакрального мига он и жил, многие годы исполняя долг служения. Но почему-то сильф не сумел воспринять случившееся правильно, с требуемым спокойствием: вместо радости, предписанной Песнями, наемник ощутил только боль. Острую, поднимавшуюся из глубины души — боль новой невосполнимой потери.

Опять он должен терять, отпускать родных людей.

Сердце захолонуло.

…как если бы после многих часов бешеной, напряженной скачки, сразу же после крутого поворота — обрыв. И дальше ничего, пустота, бездна. И лошадь несется по инерции вперед, а в усталых руках нет больше силы, чтобы решительно дернуть поводья или хотя бы просто спрыгнуть, пытаясь спасти свою жизнь… Да и зачем?

Дом безвозвратно опустел, лишился всей своей теплоты. Дом превратился просто в здание, ничем не отличимое от других, от всех остальных. Дом его осиротел… целый мир осиротел. Душа сильфа застыла.

Несмотря на охватившие ювелира горькие чувства, он все же заставил себя подойти и, сняв шляпу, тщательно исследовать мертвое тело. Смерть наступила от огнестрельного ранения в область брюшной полости: кровавое пятно широко расползалось по белым с золотом одеждам. Сам выстрел, увы, оказался неточен. Выстрел был произведен нечисто, что обеспечило длительную и болезненную кончину. Так не стреляют профессионалы.