Мы подъехали к ее дому без десяти минут семь. Открыл нам, как и в прошлый раз, мистер Дамаронд. Отец без колебаний переступил порог дома Леди; все его страхи улетучились окончательно. К нам вышел Человек-Луна, облаченный в халат и домашние туфли, и немного, из вежливости, поговорил с нами. Мистер Дамаронд приготовил нам кофе с цикорием, по-новоорлеански, как он сказал, и мы отправились пить кофе в гостиную, пока Леди готовилась принять нас.

Свои подозрения, касавшиеся дока Лизандера, я решил пока держать при себе. В глубине души я все не мог поверить в то, что док Лизандер, который был так добр и внимателен к Рибелю, мог оказаться жестоким убийцей. Я составил прочную цепочку из двух попугаев, но в конце этой цепочки не было ни одного звена, которое соединяло бы ее с мистером Лизандером и убийством у озера Саксон, конечно, за исключением зеленого перышка. У меня не было ничего — только догадки. Разве то, что доктор не любит молоко и не спит по ночам, способно сделать его убийцей?

Прежде чем я скажу своим родителям хоть слово, я должен буду запастись куда более весомыми доказательствами.

Нам не пришлось особенно долго дожидаться. Вернулся мистер Дамаронд и пригласил всех пройти вместе с ним, но провел нас он не в спальню Леди, как в прошлый раз, а в комнату по другую сторону холла. Там нас дожидалась сама Леди, сидевшая в кресле с высокой спинкой перед раскладным карточным столиком. На ней не было ничего, что бы подходило к такой ситуации, — ни жреческой мантии вуду, ни волшебной шляпы, обычное строгое серое платье с булавкой у горла в форме танцующего арлекина. Но эта комната определенно была ее приемной, потому что на полу повсюду лежали тростниковые циновки, а в углу в большом глиняном горшке росло кривое деревцо. Выкрашенные бежевой краской стены были чистыми и голыми, без картин, ковров и украшений. Мистер Дамаронд удалился и закрыл за собой дверь, после чего Леди кивнула моему отцу и проговорила:

— Присядьте, Том.

Отец покорно повиновался. Я знал, что он нервничает, потому что, когда он сглотнул, в горле у него отчетливо щелкнуло. Когда, опустив руку, Леди взяла с пола докторе кий саквояж, стоявший возле кресла, отец чуть вздрогнул. Поставив саквояж на стол. Леди раскрыла его.

— Надеюсь, будет не больно? — спросил отец.

— Не знаю. Это от многого зависит.

— Зависит от чего?

— Насколько глубоко в вас сидит истина, — ответила Леди. Она опустила руку в саквояж и достала оттуда что-то, завернутое в кусок ткани. Развернув ткань, она поставила на стол серебряную резную шкатулку и положила рядом колоду карт. Вслед за картами на стол лег листок писчей бумаги. В свете лампы я увидел на бумаге водяные знаки “Нифти”; на бумаге точно такого же сорта я печатал свои рассказы. Вслед за бумагой Леди достала из саквояжа аптекарский пузырек с тремя речными камушками-голышами: одним черным как эбонит, другим — кроваво-красным, третьим — белым с серыми полосками.