Веста и Радха, плечом к плечу, обе в наручниках, обе с одинаково недоумевающими лицами и горечью во взглядах. Веста, хотелось мне сказать, мы все – заложники Павлова. Так вышло. Так должно было выйти. Он был самым старшим в нашей эльдорадской группе – и остался непревзойденным. Рано или поздно должно было случиться, что он осознает это свое старшинство – и начнет принимать решения за всех.

А Радхе мне хотелось залепить в глаз. И побольнее. Какая досада, что я не догадалась сделать это там, на склоне. Кто другой побрезговал бы марать руки, а я разведчик, я не брезгливая.

Вертолеты садились на площадку, с которой солдаты Флинна весьма бесцеремонно согнали немногочисленных зевак. Это ж до какой степени обнаглели кукловоды-заговорщики, если даже не стесняются слухов, которые поползут непременно… Они ведь даже шоссе не перекрыли. А зачем? Завтра они надеются взять власть над миром. И сегодняшние слухи им уже нисколько не повредят.

Врачи, озабоченные, деловитые… Тело сеньоры Вальдес быстро и грубо упаковали в черный пакет. С головой. К Энрике подтащили носилки, положили их на землю, доктор склонился над раной, коротко и хлестко приказал что-то ассистенту, тот побежал к вертолету – бегом понесся! – значит, надеются спасти… Врач что-то уверенно говорил Энрике, для убедительности ритмично похлопывая его по плечу ладонью. У Энрике шевелились губы, и я видела, что он не слышит врача – он дочитывает Символ Веры, ему важно было успеть.

Он уже распланировал свою загробную вечность. Он знал, чем займется сразу после того, как солнце навсегда погаснет для него и душа освободится от телесного гнета.

Я поднялась с колен и подошла к Марии. Она смотрела затравленно – то на меня, то, через мое плечо, на лимузин, из которого вторая бригада врачей вынимала ее детей.

– Мария, у них шок, им сейчас будет лучше оказаться под присмотром медиков.

К ней самой врачи не спешили. И у меня закрались нехорошие подозрения. Ну, Дима Павлов…

– И еще, это важно, – быстро заговорила я, стараясь удержать ее внимание. – Мария, мужайся.

Она вздрогнула, очевидно не понимая, о чем я говорю.

– У Энрике есть шанс, но очень слабый. Но когда мы говорили с ним, он покаялся в вероотступничестве. Он снова католик.

Она посмотрела на меня так, словно я решила разыграть перед ней цирковой номер.

– Вы с ним говорили о вере? Сейчас?!

– Мария, несколько раз я видела, как умирают люди. Поверь мне, у них бывают самые причудливые последние желания. Пока они с нами, пока они сами верят, что вернутся, – они цепляются за то, что важно в нашем мире. Но если… Словом… Я не знаю, почему он выбрал именно меня для покаяния. Может, ему было важно сказать именно мне, потому что я когда-то вытащила его из реки. Не знаю. Но никто из нас не вправе отказать умирающему в последнем желании. Молись за него как за католика.