Этот снимок, похоже, был сделан в сумерках на крыльце. В доме горел свет. Мата был постарше, чем на прочих фотографиях. Он стоял, опершись на перила, как будто собирался прыгнуть в сгущающуюся тьму. Казалось, он попал в ловушку. Я узнал крыльцо и дом.

– Тебе эти фотографии мама дала?

– Бабушка. Это она снимала.

На следующей фотографии трое детей стояли на крыльце дома, который Мата назвал «Дом, который съел мир». Им было от трех до девяти лет. Старший мальчик серьезно смотрел вдаль. Я знал, что это брат Джоан, Луи. Младшая была сестра Джоан, Катерина, она улыбалась, показывая фотографу что-то, что держала в руках. Джоан стояла между ними и смотрела на брата снизу вверх.

– Я никогда не видел фотографий ее брата, – заметил я.

– Их мало. Говорят, он не любил общаться с посторонними. Настоящий марги. Посмотри на него! Какие глаза!

– Он умер совсем молодым.

– В восемнадцать лет, – сказала Селеста. – Утонул в Большом южном заливе через несколько лет после того, как его отец исчез в Мексике. Вода убила кота. Все понимали, что это само убийство.

Тяжело, когда человек, которого вы любите и уважаете, совершает поступок, с вашей точки зрения глупый и неправильный.

– Когда я познакомился с твоей мамой, она еще не оправилась после его смерти и исчезновения отца, – сказал я, будто защищая ее. – Ей даже поговорить было не с кем.

Селеста вела машину молча. Солнце заходило. Я посмотрел фотографии картин Маты в ее папке и нашел «Дом, который съел мир».

Это был дом в старых предместьях Хэмптона, в котором Антонио Мата жил несколько лет с женой и детьми. На картине дом был изображен как бы раздутым. Через открытые окна и двери вываливались мебель и фонографы, теннисные туфли и радио, холодильники и шезлонги.

Они падали из дома на газон перед ним и на задний дворик – вечерние платья и ведерки для льда, коляски и пальто, все имущество американского семейства 1948 года.

– Странно смотреть, по сравнению с обстановкой современного американского дома, – сказал я.

– Я думаю, в картине главное не материализм, а настороженность и любопытство, – сказала Селеста. – И, может быть, страх. Он же был дикой кошкой на человеческой территории.

– Ты тоже боишься, дорогая? Так же, как он?

– Иногда боюсь. Я думаю, побояться бывает полезно.

Мы ехали молча еще некоторое время, потом она спросила:

– А мама когда-нибудь боялась?

– Когда она была в твоем возрасте, я этого не замечал. По-моему, она начала бояться только после твоего рождения.