Мы еще немного поговорили о семье Селесты: несколько реплик, потом снова долгое молчание.

Когда мы припарковались у «Дома, который съел мир», уже стемнело. В доме горели лампы, но Джоан стояла на неосвещенном крыльце и улыбалась нам.

– Она видит нас в темноте, – пробормотала Селеста. – А когда я спрашиваю ее об этом, только пожимает плечами.

Мы расцеловались, и Джоан спросила:

– Как доехали, без пробок?

– Нормально, – ответила дочь, проходя в дом мимо нее. – А как ты?

Ночью дом было не отличить от того коттеджа, которым он был пятьдесят лет назад. Я уловил свежий запах и плеск океана. Всего в нескольких ярдах от нас поднимался прилив.

Через открытые окна я видел в гостиной мольберт с незаконченной картиной. На зрителя мчались громоздкие, округлые американские машины пятидесятого года. Антонио Мата исчез, не успев ее дописать.

– Автострада глазами кошки, – проговорил я.

Джоан посмотрела сначала на меня, потом на дочь – Селеста улыбнулась. Не вымолвив ни слова, обе направились по коридору в кухню, не касаясь друг друга, но шагая в ногу.

Когда они окажутся наедине, Джоан спросит дочь, о чем мы с ней говорили по пути сюда. Я был доволен, что дал им тему для начала беседы.

– Здравствуй, Ричи, – послышался за моей спиной знакомый голос. Я обернулся и увидел, что в дверях, ведущих во двор, стоит женщина с фотографий пятидесятых. Руфь Мата Розен шагнула вперед, и иллюзия рассеялась. Теперь она ходила с тростью.

Руфь назвала меня «Ричи» при первой встрече, много лет назад – почему, я так и не понял. Никто в мире больше так не обращался ко мне.

– Они вдвоем? – спросила она.

– В кухне.

– Не кричат? Не ругаются? Я могу и не услышать. Особенно то, что слышать не хочу.

– Пока все тихо.

– Сначала я, со своим опытом переговорщика, пыталась рассудить их споры, – сказала Руфь. – Но поняла, что, когда ты двенадцать лет была замужем за человеком-кошкой и так и не задала ему некоторые важные вопросы, ты уже не можешь выступать с позиции нравственного авторитета или здравого смысла.

– Все мы в своей жизни совершали поступки, о которых потом жалели.

– Что, ты и правда когда-нибудь сделал что-то в этом роде?