Это была первая серьезная драка, начатая женщинами, которую я видела. Скажу честно: оно того стоило. Вокруг них, загородив мне обзор, тотчас собралась толпа. Народ начал подбадривать девушек. В просветы между телами я заметила, как Энн-Дженет вырвала из рук Серафины сумочку. Вскоре сюда нагрянет полиция. Я нехотя направилась к шоссе в надежде, что меня подвезет кто-то из тех, кто будет уезжать отсюда. И тут меня сзади обняла чья-то рука. Я обернулась: это был Джонни Джекс.

– Отпусти! – сказала я.

По его пустому, красивому лицу как будто что-то промелькнуло, но увы, слишком быстро, чтобы понять, что именно.

– Отпусти меня, пидор!

Я кое-как высвободилась из его медвежьих объятий, но он по-прежнему цепко сжимал мое запястье. Его хватка была крепкой и жгла, как раскаленное железо. Я попыталась вырвать руку и даже сказала:

– Если ты меня не отпустишь, я закричу.

– Ты мне нравишься, – сказал он.

Скажу честно, от этих его слов мне внезапно стало страшно.

– Отпусти ее, чувак! – пророкотал за моей спиной чей-то бас.

Это был Эверетт, самый клевый из бывших приятелей моей матери – поджарый, мускулистый, с мрачным, костистым лицом. Седые волосы зачесаны назад и убраны в хвост, в правой руке – мотоциклетный шлем, с джинсов на цепочке свисает бумажник. Огромной левой пятерней размером со сковороду он уперся Джонни Джексу в грудь и что есть силы толкнул моего обидчика. Джонни отпустил мою руку, однако отлетел не так далеко, как я ожидала.

– Ну, так что? – спросил у него Эверетт. – Тебе от нее что-то нужно?

– Ты мне нравишься, – повторил Джонни Джекс.

Не сводя с меня глаз, он зашагал прочь и вскоре растворился в толпе.

– Что это было? – спросил Эверетт.

– Очередной вечер пятницы в клубе «Райский уголок». Подвезешь меня?

– Садись.

Я обхватила Эверетта за талию и, прижавшись головой к его плечу, слушала на фоне рева его байка завывание полицейских сирен, и пока встречный ветер трепал мои волосы, мечтала унестись далеко-далеко и больше никогда не возвращаться в обнесенное сеткой-рабицей убогое флоридское бунгало с жалким клочком пожухлой травы перед ним.

Когда мы приехали туда, окна дома были темны, и машины моей матери перед ним не было. Над головой тихонько гудел тот же самый уличный фонарь, и в его свете мельтешил рой мошкары.

– Спасибо, – поблагодарила я, слезая с мотоцикла.

– Не думай, что с тобой рядом всегда будем кто-то, кто защитит тебя, – сказал Эверетт. – Надеюсь, ты это понимаешь?