С немалым ужасом священник осознал, что один из крэнков появился на самой поляне. Неподвижный, словно скала или дерево, тот припал к земле у столика и стульев, где странники в теплую погоду утоляли жажду. Какими незаметными перебежками пришелец туда добрался, Дитрих не понимал, и, когда взглянул в ту сторону еще раз, фигура исчезла.

Посмотрев налево, он увидел странного крэнка подле себя. Дитрих едва не закричал от неожиданности и ужаса и чуть не выпрыгнул из-за укрытия на свою погибель, если бы Ганс крепко не схватил его за плечо.

— Беатке с нами, — сказал он и обменялся с новоприбывшей нежными прикосновениями коленей.

Лес, казалось, заполнила саранча, обе стороны кричали друг на друга, хотя Дитрих слышал только те диатрибы, что проходили через «домового». Слова Увальня были подобны меду, выставленному перед постящимся: он взывал к врожденной потребности еретиков подчиняться.

— Ты использовал свою власть, Увалень, — отвечал Ганс, — и преступил черту. Если мы рождены служить, а ты повелевать, то тогда твои приказы должны вести к всеобщему благу. Мы не отвергаем своего места в Паутине. Это ты из нее выпал.

Другой крэнк, тоже с упряжью на голове, хотя Дитрих его не знал, крикнул:

— Мы — те, кто трудится, — да будем услышаны. Ты говоришь «сделай это» и «сделай то», хотя сам не делаешь ничего. Ты отдыхаешь на спинах других.

Внезапно Дитрих осознал, что к Гансу уже присоединилось около дюжины пришельцев. Ни у одного из них не было pot de fer, только разнообразные инструменты и устройства. Они разместились на деревьях, позади валунов, и даже в овраге, опоясывавшем росчисть.

— Но Пастушка говорила, что послушание сродни голоду, — сказал Дитрих.

Его сетование попало в общий канал и кто-то, кого он явно не знал, ответил:

— Так и есть, но голодный может возмутиться против того, кто кормит его гнильем.

Вслед за этим с той части росчисти, на которой находился Дитрих, поднялась яростная трескотня. Все вокруг него превратились в статуи, при каждом взгляде менявшие свое положение, отчего Дитрих внезапно почувствовал себя маленьким мальчиком. Он стоял подле своей матери в Кельнском соборе и видел, как горгульи и святые с суровыми ликами медленно оборачиваются на него. «Кожаные руки» вернулись, на сей раз в образе крэнков.

Опасно пасти свое стадо на поле меж двух армий, говорил Грегор Мауэр.

Дитрих выскочил из-под защиты бочек на поляну, разделявшую противников.

— Остановитесь! — закричал он, в любую секунду ожидая, что сейчас в него разрядят с десяток pot de fer, и поднял вверх руки. — Во имя Иисуса Христа я приказываю вам опустить оружие!