Удивительно, но никто не выстрелил. Какое-то время все оставались неподвижны. Затем сначала один, а затем и все остальные крэнки стали подниматься из своих укрытий. Ганс мотнул головой назад:
— Ты устыдил меня, Дитрих из Оберхохвальда, — он бросил свой
— Ты прав, — сказал он. — Это дело касается только нас с Гансом, и цена ему — наша шея.
Гроссвальд шагнул вперед, а Ганс, обменявшись легкими прикосновениями с Беатке, прыгнул на поляну ему навстречу.
— Что значит, «цена ему — наша шея»? — спросил Дитрих.
— А ведь правильно, — произнес Увалень, — что, очутившись в таком мире, мы вспоминаем об обычаях прародителей. — Он сорвал с себя одеяние, стряхнул на землю изношенный, выцветший кушак, куртку и встал, дрожа на холоде мартовского полудня.
Ганс подошел к пастору:
— Помни, что лучше умереть одному человеку, чем целому народу, и если это восстановит согласие… — Затем он обратился к герру: — Вот мое тело, за многих отдаю его.[199]
— Нет! — воскликнул он.
— Разве уже дошло до этого? — спросил Увалень. И Ганс ответил:
— Арнольд всегда знал, что дойдет.
— Ну и оставайся тогда со своими бессмысленными суевериями!
Но, прежде чем Увалень прыгнул на несопротивляющегося Ганса, Дитрих услышал песнь рога, и звук этот показался ему самым прекрасным на всем белом свете.
* * *
— Всe очень просто, — сказал Манфред, пока Макс и его солдаты вели ставших вдруг сговорчивыми и покладистыми крэнков назад в Оберхохвальд. — Когда я возвращался в деревню, крестьяне сказали мне, что ты словно безумный пронесся галопом к Большому лесу, а вскоре за тобой проследовали крэнки. Я приказал солдатам ускорить шаг. Мы, конечно, были вынуждены оставить лошадей за хребтом, но на марше носят лишь половину доспехов, бросок оказался не таким сложным. Часть из того, что здесь происходило, я слышал по общему каналу. А в чем причина?
Дитрих скользнул взглядом по росчисти, по грудам инструментов, по беспорядку и прокомментировал: