Только Нимчей судьи не интересовались, как особо и самим Кильоном. Интересовались они только Спатой, а тот даже в наручниках и под вооруженной охраной не терял гордого вида. На протяжении всего разбирательства коммандер хранил стоическое хладнокровие, будто искренне верил, что действовал в интересах Роя, или, по крайней мере, хотел, чтобы так считали судьи.

Кильон считал именно так. Поставив себя волевым усилием на место Спаты, он не видел принципиальных несоответствий в изложенных им целях. Рой был демократией лишь в удобных Рикассо границах. Если человек искренне верит, что лидерство Рикассо вредит Рою, а битва с черепами – необходимый шаг, как иначе ему поступить, если не организовать переворот вместе с единомышленниками? В этом смысле Спата действовал разумно, даже справедливо. И его враждебность, которую Кильон чувствовал по отношению к себе, этому не противоречила. Ненависть коммандера к нему и Нимче – лишь случайность.

Единогласного решения присяжные не вынесли, но этого и не требовалось. Все считали, что Спата виновен в побеге борга, повлекшем гибель людей. Также все согласились с тем, что из-за его действий потеряны драгоценные препараты. Не сошлись судьи в том, считать ли те действия бунтом или чрезмерной заботой о безопасности Роя, ведь в таком случае Спата действовал не из корысти.

На результат это не слишком повлияло. Семь капитанов считали Спату не только виновным, но и заслуживающим казни. Два рекомендовали отстранить Спату от должности на время дальнейшего расследования. Один воздержался по причине отсутствия исчерпывающих доказательств подлинности фотографий. Позиция меньшинства явно расстроила Рикассо, надеявшегося на единогласие.

Впрочем, хватило и семерых. По законам Роя, Спату признали виновным в материальном вредительстве, гибели четырех граждан, стремлении помешать правосудию (оговор Кильона и Рикассо) и, словно внезапно припомнив, в попытке мятежа. Мятеж автоматически означал казнь, хотя и другие преступления в сумме тянули на высшую меру.

Приговор привели в исполнение быстро и на удивление бесцеремонно. Суд переместился на боковую платформу «Переливницы ивовой», где на Спату надели древнюю кожаную привязь. Привязь, в свою очередь, прикрепили к тросу, трос – к лебедке. Спату подняли к небу, потом опустили пядей на сто пятьдесят ниже корабля. Вооруженные авиаторы заняли позицию и направили пулеметы на едва узнаваемую фигуру на конце троса. Кильон видел, что, связанный по рукам и ногам, Спата не мог шевельнуться.

Пулеметчики открыли огонь не сразу. Они дожидались, пока не раскачается трос лебедки. Сравнительно небольшое движение на уровне платформы скоро превратилось в широкую дугу, потом в эллипс: Спата качался взад-вперед и вправо-влево. Кильон не сразу догадался, что все это намеренно, для усложнения задачи пулеметчикам. По сигналу пулеметы зарокотали, авиаторы целились не во вращающуюся фигуру, а в точку, где Спата был долей секунды раньше. Упражнение оказалось непростым, тем более что лебедчики меняли длину троса и амплитуду движения. Цель выстрелы достигли за считаные секунды, а Кильону почудилось, что прошли минуты. Однако ни один из тех выстрелов не стал решающим. Пулеметчики словно стремились растянуть казнь – терзали Спату легкими ранениями, вместо того чтобы сразу убить.