Он вызвонил Викторию Павловну. Они подобрали ее у ворот интерната, и дальше она показывала дорогу. По всему видать, она не раз бывала в этой больнице: знала, куда поворачивать, где лифт, какой этаж нажимать, сколько нужно дать санитаркам, чтобы впустили в неприемный час.

Хелена была бледненькая-бледненькая, вся в гипсе, на растяжках. Голова в бинтах – побрили, небось, изверги, не понять им, что значат красивые волосы для глупой девчонки. Аппараты какие-то. Надо было Клару с собой взять, хоть объяснила бы, что к чему.

– Дочка, – он коснулся ледяной ладошки, садясь на табурет рядом, обхватил своими грабками, отогревая. – Хеленочка, я пришел, – он осторожно поцеловал белую щечку, стараясь не задеть бинты.

Она открыла глаза. Большие-пребольшие, светло-серые, как и у него. Она вообще была сильнее на него похожа, не на Марту. Папина дочка.

– Папа, – прошептала она, и из глаз покатились слезы, огромные и крупные, как жемчужины.

– Хеленочка, ну не плачь.

– Они сказали, ты не придешь, – всхлипнула Хелена.

– Как я мог не прийти? Ты же моя дочка, – он гладил холодную ладошку.

– Мама не пришла. Она меня больше не любит.

– Ну что ты, детка! Конечно, любит.

– Меня никто не любит, – прерывающимся голосом сказала Хелена, – потому что я тупая! Мама ненавидит меня за это. Она не захотела со мной разговаривать.

Чтоб ты провалилась, подумал Йозеф. Со своими собаченьками, суками прожорливыми, разговариваешь, а дочь родная – по боку.

Он прижал дочкину ладонь к небритой щеке.

– Хеленочка, я тебя люблю. И мне все равно, тупая ты или нет.

– Правда? – сквозь слезы в глазах сверкнула крупинка надежды.

– Детка, чтобы скорее повидать тебя, я нарушил приказ Центра. Рискнул сотней с гаком мирных граждан, развязал бойню, каких в истории еще не было, уничтожил полтора десятка вражеских кораблей.

– Чё, правда? – Хеленка изумленно расширила глаза. – Па, а тебя ругать не будут?

– Будут, – честно ответил он. – Но мне плевать.

– Папочка! – слезы моментально высохли, глаза залило полным, беспредельным счастьем. – Ты самый лучший папа на свете!

И почему перед глазами снова повисла пелена? Только не темная, а светлая. Йозеф моргнул, и щека стала мокрой. Прямо сообщающиеся сосуды какие-то. Хеленка перестала плакать, так слезы все равно нашли, откуда течь.