Подошёл Фиолетов.

– Неплохо, – сказал он. – Теперь мне придётся искать работу. Пожалуй, пойду в уголовный розыск. Будет настроение – убью вас. И повешу на вас парочку нераскрытых дел. Думаю, изнасилований. До свиданья.

Он развернулся так, что скрипнули каблуки, и ушёл. Так ушёл, как уходят в вечность – вот как ушёл он.

Я ничего не понимал и поэтому не смог даже толком испугаться. Или оскорбиться.

Ида подошла, взяла за руку, увела. Ночь, улица, фонарь, аптека – какая-то блоковская пошлость мусорила мне в глаза, пока она рассказывала мне. Всё или почти всё.

«Магнезий Заветренный» был внебрачным, но любимым сынком банкира Натанзона. В три годика у него был менингит. Выжил чудом, с тех пор онемел. И приобрёл всякие вещи с головой, как же иначе. Стихи. Пишет много, не может вслух, страдает. Отец даёт ему деньги, но тратить их ему не на что. В конце концов он придумал: кормить и снабжать средствами поэта, который ему нравился, в обмен на публичное чтение – изредка – его, Магнезия, рассуждений и виршей.

Так возник литературный кружок «друзья Сёмы». Сёма был Семён Ицкович, первый пансионер «Заветренного». Он умер пьяный. За ним последовал другой Семён, он просто получил отставку. Потом были другие. Теперь сыну банкира понравился я. Так что на ближайшие три-четыре месяца я буду сыт, пьян и облеплен друзьями. Потом он заметит ещё кого-нибудь и после экзамена – оказывается, это был экзамен, – подарит свою благосклонность другому. Это единственное, что его развлекает.

– Фиолетов был до меня? – я зачем-то спросил.

Ида рассеянно кивнула.

– И он меня убьёт?

– Может быть, и нет, – равнодушно сказала Ида. – Здесь холлодно, я усталла ждать. Поцелуй меня.

+ + +

– Ты меня любишь? – спросил я её, пытаясь удобнее устроиться на ковре. Последний раз мы почему-то легли на ковёр. В кабинете у Иды была шкура медведя, но я на ней не помещался.

– Я всех люблю, – сказала Ида. – Просто мне захотеллось тебя. Ты мне напоминаешь… одного человекка. Я очень хотелла его, а он на меня вниманния не обращалл. А потом призналлся в любви. Это был самый счастливвый мой день. Только он оччень быстро кончился.

– Он тебя бросил? – спросил я, сжимая левую грудь девушки. Она была мягкой, как масло, эта грудь, но мне нравилось. Это было хоть какое-то доказательство, что я лежу с женщиной. Несмотря на всё, что было, – а было всё, – я так и не почувствовал себя мужчиной, самцом.

Возможно, потому, что я так и не смог достигнуть завершения. То, что так легко давалось ночами за писанием романа об Александре Третьем – этого я с ней не смог. Возможно, тому была виной моя девственность и страх перед женщиной? Не знаю. Я был как натянутая, звенящая от напряжения струна, я был на грани – но: