– Пункт третий. Совершив раз, совершив два, три и потом ещё четыре духовных подвига, в сумме пятнадцать, я совершенно освободился от влияния фармазона и безвкусёра Вячеслава Иванова[70]. В связи с этим я написал поэзу, полностью уничтожающую самого Иванова и его поэзию. Её я публике предоставлю…

Самым поразительным было то, что меня слушали. Покорно слушали меня все эти люди, покорно и даже внимательно. Чувство было такое, будто они обязаны всё это терпеть.

– Эпиграф! – крикнул я, встряхивая в воздухе кистью левой руки. – Всё грех, что действие[71]. Вячеслав Иванов.

– Вячеслав Иванов этого не говорил, – тихо, но как-то очень веско сказал Фиолетов.

– Скажет ещё, – возразил я нахально. (Я не ошибся.) – Второй эпиграф. Не добро быти человеку единому. Автор не указан.

Лицо прыщавого как-то резко выделилось среди сидящих и стоящих. Не знаю как, но я увидел на нём одобрение – глумливое, но отчётливое. Это меня ободрило.

Громко откашлявшись, я начал:

Тут я несколько поперхнулся. Но вспомнил о полтиннике и почему-то об Иде. Мне пришло в голову, что, если я хорошо прочитаю это идиотское и похабное стихотворение, она станет моей. Не знаю, в каких подвалах мозга зародилась эта мысль. Однако тогда она мной овладела быстро и всецело.

Я кое-как закончил четверостишие и начал второе:

Ида, как мне показалось, поморщилась. Но мне было всё равно. Меня охватил какой-то скверный азарт.

Дальше я читал почти с наслаждением.

+ + +

Всё грех, что действие. Вячеслав Иванов

Всё грех, что действие.

Не добро быти человеку единому

+ + +

Не помню, как дочитал я до конца. Нет, стыда не было. Мне даже похлопали. И тут случилось главное: прыщавый пару раз сдвинул ладоши.

Что-то изменилось. Все друзья Сёмы засуетились вокруг. Они лапали по плечам, брали за локоть, предлагали вот прямо сейчас пойти в какое-то чудесное местечко, etc. В общем, вели себя как параситы, увидевшие богатенького дурачка. Возможно, я был дурачком. Но уж точно не богатеньким.