Темнело. Дул холодный скользкий ветер с моря. Я чувствовал грусть, долгую, как русская песня. Мне не хотелось идти пешком до типографии.

Другая девушка появилась на Малой Арнаутской. Она была без шляпки и без пошляка. Она увидела нас и наши цветы.

– Вы ищщете домм? – спросила она, немного заикаясь.

– Да, – быстро сказал я. – Мы ищем дом.

– Идёмте, – сказала девушка обоим из нас (так можно сказать в Одессе, и я так говорю).

И мы пошли очень быстро.

+ + +

– Сначала будем вас ужинать, – объяснила Аделаида Марковна[68], – а потом вы делаете свой вечер. Какие хорошие цветы, – заметила она, когда Цинципер преподнёс ей букетик и чмокнул воздух над запястьем. – Вы друзья Сёмы?

Я затряс головой в произвольном направлении, чтобы не врать хотя бы словами.

– Бедный Сёма, – Аделаида Марковна окунула левый глаз в огромный носовой платок. – У него было столько друзей.

И мы ели рыбу, и мы ели баклажаны, и мы пили вино. Я успел полюбить рыбу и баклажаны и даже называл их так, как называют их в Одессе.

Откуда-то взялся патефон. Я танцевал с девушкой, что привела нас сюда. Её звали Ида, и она слегка заикалась. Я был готов влюбиться; если бы у меня были деньги, я влюбился бы сразу.

Нам выставили чай – настоящий, не спитой. В прихожей появились молодые люди. Я почему-то сразу понял, что это и есть друзья Сёмы. Они были нетрезвы и болтали о литературе. Они заполнили собой все места. От них мне захотелось выпить водки. Но было только вино, и я выпил этого вина. Вино погрузило меня в меланхолию.

Иду отнял у меня – на время – высокий юноша с лицом немного собачьим. На нём был какой-то немыслимый цветастый галстук. Глаза его были холодными и жестокими.

– Натан Шор, – представился он. – Более известен как Анатолий Фиолетов.

Я понял, что он опасный человек. Представляясь, я горячо стиснул его руку.

Аделаида Марковна расщедрилась на большой кусок сахарной головы. Чай стал веселее. Фиолетов отвлёкся на какой-то литературный спор. Я вновь завладел маленькой мягкой рукой Иды и был совсем готов заполучить остальное.

Отодвинули общими усилиями шкаф и организовали сцену. По краям поставили горшки с цветами. Не помню, кто начал. Кажется, высокий брюнет с нелепой фамилией. Сначала он зачитал свой литературный манифест. Он представлял группировку «эголучистов». Кажется, он был единственным её представителем. Теория состояла в том, что поэт – это чистое Эго, то есть Я, единое Я и мировое Я. В стихах рифмовались «грёзы» и «грозы». Я ждал рифмы «розы», но не дождался и почувствовал себя обманутым в лучших чувствах.