«Каких еще отчетов? Кто сейчас занимается отчетами? О чем вы?»

«Я о том, что просто попросил вас об услуге, в которой вы мне отказали. Теперь я уже не прошу ничего, а просто констатирую факт: уровень вашего обучения, вашей способности обучать резко упал, о чем свидетельствует резкий спад успеваемости третьего курса факультета кибернетики. Против статистики не попрешь, профессор. Так у вас, математиков, говорят?»

Профессор молчал, высоко держа голову, но опустив глаза. По его лицу можно было догадаться, что в этот самый момент он решал новую задачу, поставленную перед ним жизнью, перебирал известные и неизвестные величины, взвешивал постоянные, анализировал функции и искал оптимальное решение.

«Мне можно идти, господин ректор?», вымолвил он наконец.

«А разве я вас удерживаю?», цинично улыбаясь, ответил ректор.

Поднявшись со своего места и задвигая стул, профессор заметил, как облако табачного дыма, исподтишка выпущенное ректором и направленное прямо на него, окружило его, словно поймав в кольцо. Замерев на мгновение от такой дерзости, он развернулся и, не промолвив ни слова, направился к выходу.

«Время от времени проверяйте вашу нагрузку, профессор. Возможны изменения в расписании», швырнул ему напоследок ректор.

Именно в этот день мама и была у профессора на той самой консультации. А днем позже она снова постучалась в дверь его кабинета. Услышав приглашение войти, она толкнула тяжелую дверь и обнаружила профессора Робертсона, безмятежно сидящего за своим столом и читающего какие-то рукописные бумаги. Может быть, очередную статью какого-то из своих аспирантов.

«Профессор, добрый день! А наше занятие…», растерянно начала было спрашивать мама, но он перебил ее.

«Ваше занятие начинается через десять минут, насколько я помню. Аудитория номер двадцать два.»

«Но как же вы? Нам только что объявили, что вести курс теперь будет… этот, как его…»

«Неважно, главное, что не я.»

«Что случилось?»

«Кому-то не понравилось, как я преподаю и какие результаты у меня получаются на выходе. Все просто, как сама жизнь.»

«Но это же нечестно!»

«А честно ли все остальное в этой жизни?»

Говорил он без намека на злобу или обиду, но несущая частота его голоса была искажена дрожью.

«Честно ли то, что знания, которые нам преподают, мы используем не для их углубления и передачи новым поколениям, а лишь для собственного благосостояния? Честно ли то, с каким цинизмом обесценивается стремление человека к совершенствованию не только себя, но всего общества? Честно ли то, что желание быть полезным и справедливым воспринимается как демонстрация собственной важности, а честная оценка действий — как желание помешать без того уже разгулявшемуся беспределу? Честно ли, если у кого-то есть что-то, что он любит всем сердцем, что чувствует всей душой, что понимает своим умом и чувствует на пальцах, а ему твердят, что он должен быть таким, как все? Нет, уважаемая Стелла, нет. Если присмотреться, в этом мире все нечестно.»