— Я перестал видеть сны.

Собравшиеся вокруг его больничной койки сотрудники угрюмо молчали. Кто-то из них не мог подобрать нужных слов, чтобы хоть как-то поддержать товарища в горе, иные сомневались в целесообразности этого поступка в принципе.

— Я вообще перестал что-либо видеть вокруг себя. Вот, я смотрю на вас, я вас вижу, но глаза мои ощущают пустоту. Поймите меня правильно, друзья мои: я опустошен. Я потерял дом. Я потерял все свое имущество. В свое время я оставил свое прошлое, но сейчас я потерял настоящее и уже не надеюсь на то, что обрету будущее. Я потерял надежду. Но больше всего меня угнетает понимание того, что я потерял единственного человека на земле, с которым я мог делить то, что никогда не смогу разделить с вами. Я потерял ее не так, как обычно люди теряют своих близких, когда те умирают: я потерял ее буквально! Я не смог найти ее, не смог найти то, что от нее могло остаться — и я никогда больше не смогу ее найти, понимаете? Никогда больше не увижу… Как подумаю, что кто-то, уже после всего, откопал тело моей Ки, снес его в общую могилу, и…. У нее ведь из родни не было никого на этом свете, а я в нужный момент валялся тут, ну и Ника, вероятно — в другой больнице. Так вот просто снес в общую могилу, засыпал известью, и… И словно всего этого было мало — я потерял способность видеть сны.

— Прости, прости меня пожалуйста, Омид, но я дерзну сказать: у тебя есть дом, у тебя есть родная земля, город и дом, в котором живут родные тебе люди, — заговорил наконец один из коллег. — Не знаю, будем ли мы в состоянии вернуть тебя к нормальной жизни привычными разговорами и обсуждениями новостей когда… — если — ты вернешься в строй, но если у нас не получится тебе все равно нужно будет как-то продолжать жить. Может тогда тебе стоит вернуться домой, а?

— И как, ты полагаешь, он это сможет сделать? — вдруг вступил в разговор другой коллега, стоявший у изголовья. — Все границы закрыты, аэропорт скорее всего — тоже, береговая линия непонятно под чьим контролем…

Омид лишь посмотрел на него и тихо сказал:

— …и мы уже не будем рассказывать друг другу свои сны.

Тихо. Без слез. Без криков. С неизгладимой болью.

Полторы недели спустя, когда Омид все-таки нашел в себе силы вернуться в коллектив, обстановка в стране накалилась до критического уровня. По сути дела, никто уже и не работал по-настоящему, лишь некоторые из его сотрудников время от времени навещали опустевшие рабочие комнаты, чтобы хоть как-то отвлечься от общей депрессии. Никто не знал, как закончится день и что ожидает их завтра, никто не мог отличить правдивые новости от дезинформации и сплетен.