— Чего от нас хотят? — так же шепотом спросил Омид. — Чьи мы заложники?

— Боюсь оказаться правым, но все говорит о том, что нас передали тем извергам, о которых ходили слухи, — с дрожью в голосе отвечал молодой. — В последние пару дней о них ничего не было слышно, я даже начал забывать о них.

— Тогда почему нам не завязали глаза, когда везли и когда заводили в этот дом? Если мы видели место…

— Потому что это им никак не мешает, — заговорил наконец их угрюмый спутник. Каждое слово его падало тяжелым кирпичом, высоко поднимая пыль осознания сказанного, которая после долго оседала в сознании слушавших его. — Они прекрасно знают, что мы отсюда не выйдем и не боятся дать нам увидеть эти места. Каждый из нас обречен на то, что нам уготовлено, и это лишь вопрос времени когда это все начнет приводиться в исполнение. Если вы слышали о том, что делают эти, как ты сказал, изверги, ты бы сам все прекрасно понял.

— Простите, а вы тоже иностранец?

— Нет, я — просто старик, а это — просто человек, а это — просто его ребенок. Вот этот вот — да, он тоже иностранец. Иностранцы привлекают внимание средств массовой информации, а через них заговорят и о нас, а мы — старики, дети — в свою очередь лишь украсим картину жестокости. Все схвачено, у каждого из нас своя роль в этом терроре.

— Я не понимаю, какого черта они делают в аэропорту? Почему они останавливают самолеты? — возмутился Омид, выражая вместе с тем свою обиду на жестокую иронию судьбы.

— Хм, на самолетах они скорее найдут иностранцев, — с ухмылкой ответил показавшийся еще более старым всезнающий пожилой узник.

— Мы так и не поняли, кто именно нас снял с борта, — вмешался тот, что помоложе. Он прижимал к холодному железу трубы свой ноющий ушиб, словно не внимая тому, что предрекал им старик. — То ли наши военные, то ли еще кто, но нас передали этим штурмовикам. Это точно.

— Что значит «наши» или «не наши»? Как могут наши передать нас… сдать нас… Как могли «не наши» беспрепятственно…

— Да он-то и говорит о том, что это именно наши могли снять тебя и передать кому надо. Ты что, все еще не понял?

Омид действительно не мог понять того, что говорили ему эти люди.

— Никогда не пытайся постигнуть правила игры политиков, ибо они играют по совершенно другим законам. В них нет места совести, морали и благородству. Хотя тебе уже и не суждено что-либо постигнуть в своей жизни… Они идут!

Старик словно постарел еще лет на пять, плотно сжал губы и широко раскрыл покрасневшие глаза, вслушиваясь в глухой стук приближающихся тяжелых шагов, доносившийся из-за двери, расположенной в противоположной входу стене. Щелкнул замок. В комнату вошли трое: один остался стоять у входа, двое же сразу подошли к старику, сняли с него наручники, грубо подняли на ноги и повели вон из комнаты. Продвигаясь к выходу, он улыбнулся и сочувственно оглядел остававшихся в комнате. Будь ситуация несколько другой, по его физиономии можно было бы предположить, что ему выпал какой-то выигрыш, за которым он и пошел, говоря: «Пока, неудачники!».