Страх продолжал нарастать – то был яд в ее жилах. И когда поднялось эльфийское солнце, Арафель вскрикнула, ибо серебряная зелень деревьев была тронута золотом осени.

«Безумной» назвала ее госпожа Смерть. Люди оплели ее своими сетями – изгой в лесу, арфист, лишенный трона король, которого она никогда не видела, Ан Бег, Кер Дав, и последним знамением явился Киран Калан, сын Элда и человека, трижды призвавший ее по имени себе на помощь.

И невиннейший из всех причинил ей самую страшную боль. Так всегда было между эльфами и людьми – встречи их становились роковыми. И теперь подернутые золотом опадали листья и шелестели по земле под ветром из Дун Гола.

Решение пришло к ней, и она подняла голову.

– Аодан, – позвала она. – Аодан! – И не дожидаясь третьего зова, Аодан примчался с ветрами, и Финела рядом с ним. Он прядал ушами, и огнедышащие ноздри вдыхали ветер, а шкура соперничала в яркости с эльфийским солнцем; и вся его поступь сквозила радостью, но вскоре и она сменилась глубокой печалью.

– Нет, – тихо промолвила Арафель, тронутая до самого сердца, ибо всякий раз, как она призывала его, одна лишь мысль владела Аоданом, одна надежда. Из всех великих коней, служивших Ши, осталось лишь двое, остальные унеслись с ветром: Финела, ибо она служила, и Аодан, ибо он ждал, надеясь на один-единственный голос, на памятное прикосновение руки Лиэслиа – последнего из эльфов, кроме нее. – Его здесь нет, Аодан. Ступай. Найди его, если сможешь, у моря. Будь мудр, будь осторожен: позови его там, и может, он услышит.

Слаба была надежда на то, что Аодан сможет связать ее с морем после того, как все камни замолчали. Но Аодан вскинул голову и исчез – оба скакуна умчались в раскатах грома. Вскоре гром покатился обратно, ибо Финела вернулась – она била копытом, перебирала ногами и стряхивала молнии с гривы. С печалью взирала кобылица на Арафель, подходя все ближе, и, когда та опустилась на траву, Финела, нежно фыркнув, ткнулась мордой в подставленную руку.

– Нет, – тихо промолвила Арафель, – море не для меня, дорогая подруга, еще не сейчас. Ты неверно поняла меня. Следуй за Аоданом. Это почти безнадежно, но пусть попытается; и если вас настигнет тьма, беги свободно, беги как можно дальше, будь мудрее, чем Аодан.

Нос Финелы мягко коснулся ее щеки, дыхание защекотало ухо, и кобылица пошла прочь, опустив голову, не обращая внимания даже на нежную траву. Опадающие листья скользнули по ее белоснежной спине, и она растаяла среди серебряного леса, словно была всего лишь духом лошади.

И тогда Арафель вынула свой меч и дрожащими руками попыталась отчистить его от пятен крови; а рана на ее руке все горела, заживленная, но не заживающая, болезненная, как присутствие железа. А она должна была продолжать делиться своей силой с Элдом, чтобы уберечь его от увядания. Даже солнце словно потускнело – каким бы блеклым ни было эльфийское солнце, сегодня оно казалось мутным и необычным, и, хоть оно стояло в зените, его лик то и дело заслоняли щупальца облаков. Арафель не стала их разгонять – теперь ей надо было беречь свои силы. И когда солнце начало клониться к закату, его объяла преждевременная тьма, и эльфийская ночь наступила рано.