Вот только что делать с этой находкой?

Нигилист в душе нашептывал сообщить об открытии Вальти и Чантхавару. Взорвать все нафиг. Нет, он лишь опрокинет повозку с миллиардами жизней, да и сам скорее всего не уцелеет. Не ему судить, он не Бог, его желания не более чем реакция бессильной ярости.

Лучше помалкивать. Если заподозрят, что я узнал правду, то я не проживу и минуты. Одно время меня тоже считали полезным, а в итоге вон что получилось.

Сидя вечером один в квартире, Эдвард рассмотрел себя в зеркале. Лицо похудело и лишилось загара. В волосах появились седые пряди. Он чувствовал себя старым и уставшим.

Душу разъедала досада. Зачем он застрелил этого человека на плантации? Бессмысленный поступок, как все то, что он делал в этом чужом мире. Он оборвал жизнь или по крайней мере причинил боль без какой-либо пользы.

Просто ему здесь не место.

Чем сейчас занята Марин? Жива ли вообще? Если только существование на нижних этажах можно назвать жизнью. Вряд ли она станет торговать своим телом – Эдвард видел в ней злую гордость, – однако в Старом городе всякое могло случиться.

Его терзали муки раскаяния. Не надо было ее выгонять, вымещать свою неудачу на человеке, всего лишь желавшем разделить его бремя. Нынешней зарплаты едва хватало на одного, но они могли бы что-нибудь придумать.

Лэнгли вслепую набрал номер главного управления полиции города. Вежливый раб на экране сообщил, что закон не позволяет следить за мещанами, если те не совершили преступления. Для этого существовала платная услуга, раб назвал сумму – таких денег у Лэнгли не было. Тогда извините, сэр.

Надо занять, украсть, спуститься на нижний этаж самому, посулить награду, все, что угодно, лишь бы разыскать Марин!

А захочет ли она возвращаться?

Лэнгли заметил, что дрожит.

– Так не пойдет, чадо мое, – вслух произнес он, бросая вызов пустоте комнаты. – Ты быстро сходишь с ума. Сядь и в кои веки подумай.

Увы, все мысли катились по наезженной колее. Он был чужаком, белой вороной, инородным телом, которое терпели только из милосердия и некоторого научного интереса. Лэнгли ничего не умел, ничему не был обучен, не имел родственников или связей. Не будь университета – еще одного анахронизма, – он оказался бы в трущобах.

Укоренившееся упрямство не позволяло наложить на себя руки. Лэнгли высунулся из окна – балкона у него не было – и вдохнул полной грудью. Даже на такой высоте он внятно ощущал запах земли и молодых растений. Над головой, дразня расстоянием, мерцали звезды.