И он калечил.

Сармат погиб, и не стало никого, кто вложил бы в действия Ярхо какой-никакой, а смысл. Не стало подзуживающих бесед и острот, напоминавших о временах их юности, как не стало и Хьялмы во главе вражеского войска – ничего, чем Ярхо мог бы объяснить то, что делал. Он крошил черепа и вспарывал животы. Он сносил головы, ломал спины и видел, как стекленели глаза людей, которые сражались и умирали за свое – их ничего не связывало с распрей, которую учинили халлегатские княжичи много лет назад.

Ярхо бил, колол, сек. Его каменные пальцы становились липкими от крови. Его меч сеял смерть – то там, то тут, а мир вспыхивал алым среди каменных рядов его рати. Ярхо никогда не умел заканчивать войны, но сейчас он думал, остановит ли его кто-нибудь? Его должны остановить – а иначе он останется здесь навечно. Среди гор и равнин, рубя всех, кто, по несчастью, был назначен его недругами, и он будет тут, пока князья не придумают, как его извести.

Ярхо верил: придумают.

Вечером того дня, когда тело Сармата опустили в землю, по равнине прошла первая дрожь. Ярхо не придал этому значения, но через день землетрясение повторилось, и оно было разрушительнее предыдущего. Так и повелось – раз от разу сила землетрясений нарастала, и вскоре уже ни у кого не осталось сомнений: это бесновалась Матерь-гора.

Сильнейшая из волн накатила, когда Ярхо бился у самой реки Ихлас. Тогда он увидел, что ярость матери вовсе не была бессильной: рука одного из его ратников замерла в размахе – и рассыпалась в каменную крошку.

Некогда Матерь-гора дала ему бессмертное войско. Не для славных побед, и уж конечно, не за тем, чтобы порадовать его, нелюбимого сына, – Ярхо должен был стеречь Сармата, а он его не уберег. Оттого мать взбеленилась. Ее скорбь низвергала людей и ломала землю. Ее отчаяние было так осязаемо, что Ярхо, давно позабывшему и ее лицо, и голос, мерещились ее мучительные крики – но то был ветер, разносивший треск.

Будь мать живой женщиной, ее сердце бы разорвалось от горя. Но у нее не осталось сердца, и когда ее боль достигла пика, начало рассеиваться и колдовство горы, в которой ее запечатали.

Так все и закончилось.

Даже смерть братьев не проняла Ярхо так, как вид его воинов, разваливающихся на части – от битвы к битве, от стоянки к стоянке. Осыпался остов, откалывались руки, распадались ноги – Ярхо был бы рад стереться в пыль вместе с ними, но не Матерь-гора обратила его в камень, и не ей его уничтожить. Однако чары горы помогли его телу пережить столетия. Тысяча лет – внушительный срок даже для глыбы камня; и без этих чар он стал уязвимее.