Потом четыре пары коротких мускулистых рук высунулись наружу, легко оторвали Мышелова от стены и втащили внутрь. Он слабо вскрикнул, потому что усилившаяся судорога скрутила его внезапной агонией. Он еще успел заметить толстые короткие тела в лохматых черных куртках и коротких штанах – а одно было в лохматой черной юбке, – но все с босыми разлапистыми ступнями и толстыми ногтями. Потом он потерял сознание.

Очнулся Мышелов от безжалостного массажа, лежа на жестком столе, с телом обнаженным и скользким от теплого масла. Он находился в плохо освещенной комнате с низким потолком, и его все еще окружали плотным кольцом четыре гнома, о чем Мышелов мог судить еще до того, как открыл глаза, по восьми мозолистым рукам, тискающим и мнущим его мышцы.

Гном, разминающий правое плечо Мышелова и молотящий по верхней части позвоночника, сморщил покрытые бородавками веки и обнажил свои прекрасные белые зубы, словно позаимствованные у какого-нибудь великана, что, должно быть, представлялось ему дружеской усмешкой. Затем он сказал на жутком мингольском диалекте:

– Я Костолом. Это моя жена Жирожорка. Те, что поглаживают твое тело с левого борта, – это мои братья Ногогрыз и Черепобой. А теперь выпей это вино и следуй за мной.

Вино обожгло Мышелову горло, однако прогнало головокружение; к тому же было истинным блаженством избавиться от убийственного массажа, а заодно и от судорог, скручивающих мускулы в комок.

Костолом и Жирожорка помогли Мышелову слезть с каменной плиты, а Ногогрыз и Черепобой быстро растерли его грубыми полотенцами. Теплая комната с низким потолком на мгновение поплыла; затем он почувствовал себя восхитительно хорошо.

Костолом пошлепал в темноту, расстилающуюся позади дымных факелов. Мышелов без слова последовал за ним. «Это что, и есть Фафхрдовы ледовые гномы?» – спрашивал он себя.

Костолом отодвинул в сторону тяжелые портьеры. В темноту веером хлынул янтарный свет. Мышелов шагнул с грубого камня на мягкий пух. Портьеры с шорохом сомкнулись за спиной.

Он был один в комнате, мягко освещенной висящими шарами, похожими на огромные топазы, однако чувствовалось, что, если их коснуться, они отскочат в сторону, как воздушные шарики. Тут находилось широкое ложе и позади него, на фоне затянутой ковром стены, – низкий столик с табуреткой из слоновой кости. Над столом было большое серебряное зеркало, а на столе – причудливые маленькие бутылочки и множество крошечных горшочков из слоновой кости.

Нет, комната не была совершенно пустой. В дальнем углу, свернувшись клубочком, лежала ухоженная, лоснящаяся Хрисса. Однако она смотрела не на Мышелова, а в некую точку над табуреткой.