Я молча встал, оделся, наказал Игнеде никуда не соваться, а сам пошёл из комнаты в зал. Так и знал: сидел Огарёк за столом, безучастно грыз горбушку и покачивал здоровой ногой. Увидев меня, стрельнул глазами по-совиному и отвернулся.

– Предупреждал, чтобы не убегал, – буркнул я, присаживаясь рядом.

– Угу, – согласился Огарёк с неохотой. – Не убежал. Вот он я.

Мальчишка выглядел растерянным и обиженным, будто не вполне понимал, чего от меня ожидать. Мне показалось, что рука, держащая хлеб, слегка дрожит. Да уж, наворотил… Я запустил пальцы в волосы, припоминая, что сказал ему вечером. В голове гудело, грудь по-прежнему холодили страх и тоска.

– Ладно, я зря тебя выгнал. Извини.

– Что, надо было остаться и смотреть, как ты княгиню жамкаешь?

Я легонько пристукнул его по затылку.

– Так остановил бы. Неправы мы с ней были. Оба.

– Достала она меня. Скорей бы отвезти уж.

Огарёк вздохнул и положил недоеденный кусок на стол.

– Чем же достала? Не так уж много вы общались.

– Тем и достала. Морду воротит, нос морщит так, будто от меня разит сильнее, чем от пса мокрого. Вот прямо кожей чувствую её отвращение. Когда отворачиваюсь – чую, смотрит так, будто удавить могла бы голыми руками, если б не брезговала так. Скажи, Кречет, было у тебя такое когда-нибудь? Было, чтобы аж кровь кипела от того, как тебя ненавидит кто-то?

Огарёк задрал подбородок, смотря на меня и вопрошающе, и с вызовом. Всё-таки странным он был в тот день, и я даже подумал, что он тоже выпил чего хмельного. Я покачал головой.

– Не знаю, не обращал внимания. Думается, многие хотели бы меня убить, отравить, ножом пырнуть, только не решались, князя боясь. Когда летаешь по всем Княжествам с делами разными, не самыми чистыми, наживаешь врагов больше, чем вор-иноземец. Вижу, Игнеда тебе не по нутру, и ты ей тоже. Но прошу тебя, как друга, как младшего брата: стерпи ещё пару деньков, почти приехали.

Сказал и тут же подумал: и чего я его упрашиваю? Шёл бы, куда ему хочется, где никто его ненавистью не опаляет. Княгиня – из горячих, из тех, кто коли невзлюбит, то крепко и навсегда. К ней в милость войти не удастся никак, сколько ни старайся. Это Огарёк просился со мной, так пусть терпит, а если совсем невмоготу, то все дороги ему открыты здесь, в Чудненском. Тут не видели, как он таскает кур. Тут он мог бы прижиться, особенно с моей помощью…

Огарёк дёрнулся, будто обжёгся. Сглотнул сухо, заправил волосы за уши. В серой избе, за серым столом он смотрелся ещё зеленее, чем обычно, а на фоне крепких и приземистых деревенских казался тоненьким, не по возрасту хилым, как юное деревце, обросшее листочками, но чахнущее в темноте. Ему бы в Мостки, к себе, к своим, к свету и воде. Я положил руку на ладонь Огарька.