Я проснулся с почти просветлевшей головой, и вид Игнеды, умиротворённо спящей на моей груди, вызвал во мне смешанные чувства. Без расшитой кички на голове, без драгоценных серёг и ожерелий, с распущенными волосами она походила на обычную девку, редкой, правда, красоты, и спросонья я даже самодовольно ухмыльнулся самому себе, радуясь, как обычно, когда просыпался с красавицей в мягкой постели. Потом меня окатило ужасом: не девка за монетку, а Страстогорова жена! Женщина князя, которому я поклялся служить! Я неумышленно дёрнулся, Игнеда проснулась и сладко ахнула, потягиваясь.

– Соколик, – вымолвила она, щуря на меня довольные изумрудные глазищи.

Я оглядел комнату, вспоминая, что Огарёк вчера убежал, разозлённый, даже сердито хлопнул дверью. Мальчишки до сих пор не было.

– Огарёк где? – спросил я, сам зная, какой получу ответ.

– Почём мне знать? Пускай уходит, нам с тобой спокойнее без него будет. Ты не беспокойся, соколик, полежи ещё…

Рука Игнеды скользнула по моей голой груди, но я не поддался её бабьим чарам, не остался с тёплой и румяной в постели. Встал, потрепал по холкам Рудо и медвежонка, тоже проснувшихся и требовавших еды. Поднявшись на ноги, Рудо занял своим мохнатым телом почти половину комнаты, и мне пришлось потрудиться, прежде чем я добрался до скамьи, на которой лежали мои вещи.

Иногда случается между людьми что-то такое, после чего совершенно невозможно общаться по-прежнему. Что-то ломается, или, наоборот, вырастает лишнее между вами, и дальше – никак.

Доселе это ощущение оставалось для меня неизведанным. Ложе я делил с разными девками: лесными, водными, кабацкими, деревенскими, и никто из них не требовал от меня большего, чем я, сокол, мог дать. Просились в терем – наполовину в шутку, наполовину всерьёз, но всё равно не веря в успех. Просили монет и получали их. Просили рассказов о краях чудесных, о пиршествах и кутежах в Великолесских чащах, о сокольих гнёздах и дальних углах. Просили ещё час-другой жарких поцелуев и утех, просили потрогать камень чудесный, просили рисунки на руках рассмотреть. Всё получали, всё. Но Игнеда была другая.

Я сразу почувствовал, что между нами пролегло что-то плотное, душное, лишнее. Прочёл по взгляду, услышал в голосе, уловил в мягких движениях. Мне не понравилась перемена в Игнеде, будто проведённая вместе ночь сделала меня её собственностью, привязала меня к ней сильнее, чем привязывал к её мужу-князю соколий долг. Я не согласен был становиться привязанным к бабе, пусть и к такой, как она, пусть даже к той, о ком вздыхал тайно и долго. Сокол живёт свободой, а когда её пытаются урезать, задыхается и гибнет.