Ко мне ковылял Рудо, припадая на переднюю лапу. Пришёл и лёг перед лицом, закрыв косматым телом весь обзор, но я успел увидеть: не было больше ни безликих, ни Истода. Даже рубища тварей не валялось на земле, лес стоял тихий и угрюмый, совсем такой же, как до того, как к нам вышел Истод.

Я растянул губы в страшной ухмылке, бессильно опустил голову на землю и позволил Рудо слизывать кровь с моей головы и шеи. Мне казалось, что сейчас я точно умру, но умру не растерзанным, умру бок о бок с другом.

Меня это устраивало.

* * *

Недолго мне пришлось лежать в беспамятстве, тягостно-приятном, обнимающем моё усталое тело. Кто-то затряс меня за плечо, несколько раз хлопнул по щекам, но беззлобно, не враждебно. С большим трудом и недовольством я разлепил заплывшие глаза и увидел перед собой Ольшайку, а за ним – нескольких незнакомых лешачат с надменными, неодобрительными лицами. Гранадубовы, верно. В руках Ольшайка держал чарку – поменьше, чем была та, которую мне Смарагдель для Видогоста давал. Я отпихнул его руку.

– Не буду, убери.

– Выпей водицы, досталось тебе, – упорствовал Ольшайка.

– Убирай. Псу дай лучше.

Ольшайка заколебался, неуверенно переводил взгляд с меня на Рудо. Решив, наверное, что обоим нам досталось одинаково крепко, он всё-таки сделал так, как я просил: сел к Рудо и сунул чарку под нос. Пёс принюхался и с жадностью вылакал всё, его широкий язык с трудом помещался в чарку и разбрызгивал воду, а Ольшайка шептал над ним слова, без которых даже лесная водица стала бы жидкой и слабой, что простая колодезная.

Почему я не стал принимать дар лесового? Почему отказался от целебной воды? Тогда мне хотелось пережить всё, что мне выпало, со всей возможной полнотой. Тому, кто мёртв сердцем, телесная боль нипочём, напротив, поможет отвлечься, не оставит в голове места для раздумий. Я прикрыл глаза сгибом локтя, упиваясь своими мучениями, болью, полыхающей во всём теле разом, такой острой, что трудно было сообразить, где именно она брала начало и откуда разливалась толчками по всем членам.

– Что же, так и будешь лежать здесь?

Ох, Ольшайка, не даст спокойно помучаться.

– Буду.

Я слышал, как он переминается с ноги на ногу. Поодаль шуршала листва под стопами местных лешачат.

– Сейчас они позовут своего отца. Гранадуб не будет возиться с раненым человеком, сам знаешь.

О да, я знал. С Гранадубом никто из трёх оставшихся Велиолесских лесовых не мог сравняться в жестокости и дикости. Чем-то он напоминал мне Мохота, Игнединого отца… Тут, возле Черени, неподалёку от Русальего Озера соединялись владения сразу трёх лесовых: Гранадуб, Среброльх и Перлива тянули Чудненское каждый на себя, выясняя, кто больше прав имеет. Каждый хотел владеть выходом к озеру, чтобы с верховным водяным дела решать, а Гранадуб пытался откусить самый лакомый кусок: ему и без того принадлежала половина западного озёрного берега, так ещё и восточный желал целиком. Если б Перлива со Среброльхом уступили, Гранадуб оттяпал бы едва не половину Чудненского и заселил бы своими дикими худыми лешачатами, охочими пугать люд. Со Смарагделем он спорить и делить земли не решался: знал, что с тем шутки плохи. Смарагдель жесток и твёрд, хоть и любит красоваться и не может побороть страсть к игре в зернь.