– Мне бы полежать, передохнуть, – сдался я, всё сильнее повисая на Рудо. Сердце у меня билось часто, как у зайца, и казалось, что ещё немного – и упаду, чтобы проспать до самой зимы.

– Передохнёшь, когда доведу, – пообещал Ольшайка. Мне показалось, что я впервые слышу в голосе лесового сочувствие. – Только не лезь сразу к скоморошьему князю силами мериться. Убежища простого проси, а зубы спрячь.

– Куда уж мне.

Сейчас меня куда больше прельщали мысли о постели, крыше и костре, чем разборки, что я мог бы затеять. Я уже сомневался, стоило ли просить отвести меня к шутам. Что, если меня не пустят? И хорошо ли получится: стану просить убежища, а у самого на уме – подозрения и злой умысел? Думы отнимали слишком много сил, и так истончающихся, и я прикрыл глаза, оставив в голове только гудящую пустоту. О том, что будет, мне не хотелось задумываться. Что выйдет, то выйдет, я решил позволить Господину Дорог поступать так, как ему захочется.

Ольшайка вдруг остановился, и Рудо тоже замер. Пришлось мне открыть глаза и по привычке положить руку на оружие. Пусть от боли сводило каждый мускул, а всё же первым на ум пришло одно: что бы ни случилось, готовься биться.

Перед нами стояло чудище, такое уродливое, будто его нарочно придумали бабы, чтобы непослушных детей пугать. Тело у него было человечье, но огромное, великанье. Руки и ноги нарочито длинные, вытянутые, а голова – кабанья, от клыкастого смрадного секача. Кафтан на чудище был богатый, но изношенный, помятый, сквозь грязные пятна поблёскивала вышивка золотой ниткой. За спиной чудища прятались нагие лесавки и лешачата с пугливыми лицами и глазами, похожими на угольки.

– Недоволен чем, Гранадуб? – спросил Ольшайка.

Гранадуб повёл кабаньим рылом и впился в меня глазками-точками.

– Недоволен. Что тебе нужно на моих тропах? Одного тебя терпел, а ты набрался наглости смертного тайными путями водить.

Ольшайка отпустил меня и стал меняться. Вырос тоже до роста великаньего, лишь из уважения к Великолесскому остановился в росте, став чуть пониже Гранадуба. Рога отрастил лосиные, по щекам и шее пустил голубоватый мох, и статью сделался так похож на своего отца Смарагделя, что я усмехнулся, оседая на землю. Когда лесовые выясняют отношения, человеку лучше помалкивать и не лезть.

– Отец меня подослал. Я должен Кречета проводить. Позволь нам дальше двинуться.

– Скажи своему отцу – я не уступлю ему свои земли. И пусть не присылает сюда тебя, чтобы ты водил смертных моими тропами.

– Тут смертен только пёс, – ответил Ольшайка грозно. – А человек наш наполовину. Подменный не смертный, один уже сидит в твоих угодьях, со второго беды не будет.