— Убедить? Не будь смешной, Элас. Они сами отчаянно этого хотят!

— Только однажды, в первый раз.

— Не верю.

— Мне все равно, во что ты веришь. В конце концов, ты мужчина. Только я, знаешь ли, куда больше ценю спокойный сон по ночам, чем возможность вышвырнуть в этот и без того перенаселенный город очередного оборванца, получив в награду лишь отвисший живот. Нет уж, спасибо. Я намерена всегда оставаться свежей и цветущей.

— Уверен, из этого все равно ничего не выйдет, — возразил Имид.

— С кем ты можешь сравнивать, кроме своей матери? А ведь она родила тебя.

— Тогда как получается, что ты не беременеешь… в смысле, я про то, чем мы занимались сегодня днем…

— Сила воли. Смотри, становится светлее: там, впереди, какое-то помещение.

— Слышишь шум наверху? На площади творится нечто ужасное, Элас Силь, — и, похоже, мы приближаемся к нему, а может, это оно приближается к нам.

— Во имя Бездны, Имид, ты когда-нибудь прекратишь скулить?

Они выбрались в странное круглое помещение, пол которого был вымощен камнем, за исключением середины, где покоилась большая деревянная плита, что двигалась под их ногами, будто ничем не закрепленная. Высоты сводчатого потолка едва хватало, чтобы стоять на коленях, но в середине уходила высоко вверх квадратная шахта, где вполне можно было выпрямиться. Сбоку стоял фонарь с догорающими остатками масла. В помещении пахло потом.

— И что теперь? — спросил Имид.

— Да положи ты этого проклятого ребенка, — велела Элас Силь, дыхание которой странно участилось.

Поправив одеяльце, Имид осторожно положил младенца на камни. Тот агукнул, перекатился на бок и срыгнул, а затем снова перевернулся на спину, закрыл глаза и заснул. Имид отошел назад.

Фонарь потускнел и погас.

Горячая кожа, руки, бедра…

— Элас! — выдохнул Имид, чувствуя, как его разворачивают кругом. — Не при ребенке!

Но она его не слушала.

Инеб Кашель решил, что некромант обладает некоей способностью, позволяющей ему расчищать перед собой путь без каких-либо видимых усилий и без единого слова. Все звуки смолкли, будто Бошелен был камешком тишины, брошенным в шумный пруд. В смысле, в пруд, полный шумной рыбы. Или что-то вроде того. В любом случае Инеб восхищался той тишиной, которая наступила, когда Бошелен, держа под мышкой еще одну голову, добрался до ступеней храма и поднялся на помост, расположившись слева от алтаря лицом к восторженной толпе.

Некромант слегка наклонил голову (свою собственную, ту, что была у него на плечах), и Инеб Кашель ощутил едва заметный поток чародейской силы — силы столь мощной, что у демона ослабли колени. Несмотря на всю его уверенность в себе, стало ясно, что и он сам, и Чревоугодие, и Лень — младенцы по сравнению с этим человеком.