Последнее место в кругу занимает наш проводник, и, чтобы вспомнить его имя, приходится напрячь память. Сардик Фью сидит в птичьей позе, уверенный в себе, будто петух, хотя, возможно, последние события несколько его потрясли.

Надеюсь, я настолько хорошо все разжевал, что хотелось бы думать — этим моим вступлением не подавится и младенец.

Рассказ начинается с нескольких слов, внезапно произнесенных при свете костра, от которого исходит вызывающий слюнотечение аромат, а во мраке за костром беспокойно фыркают три лошади, и на них с завистью смотрят два мула (кони кажутся выше, чем есть, а их расчесанные гривы — явное оскорбление для мулов). Великая Сушь — покрытая инеем пустыня вокруг огненного острова, мешанина валунов, камней и низкорослых кустов. Экипаж поскрипывает от движения внутри, и, возможно, к щели в занавесках прижаты слезящийся глаз или сморщенное ухо в надежде уловить хоть что-то из происходящего снаружи.

А в самом воздухе висит почти ощутимый первобытный страх.

Повествование о двадцать третьей ночи

— Слушайте, так чей будет рассказ? — провозгласил Борз Нервен, мужчина такого роста, что коротышки презирали его просто из принципа.

Буйная шевелюра Нервена была аккуратно причесана, зубы сверкали почти ровными рядами, между тщательно подстриженными усами и бородой виднелись полные губы, словно созданные для недовольных гримас, хотя лицо поэта в целом привыкло к жалостливому выражению. И только о его носе нельзя было сказать совсем ничего.

Слова Борза эхом отдались в ночном воздухе. Он ждал, когда кто-нибудь бросит ему вызов, но все молчали. Тому имелся ряд причин, в том числе довольно существенных. Во-первых, двадцать три дня отчаянных лишений, а затем и ужаса порядком измотали нас всех. Во-вторых, давящий вес неизбежности оказался воистину тяжким, по крайней мере для наиболее изнеженных среди нас. В-третьих, нельзя также сбрасывать со счетов чувство вины: это, пожалуй, самое любопытное бремя из всех, которое, возможно, стоило бы исследовать подробнее… хотя, с другой стороны, в том нет особой нужды. Кто, умоляю вас, не знаком с чувством вины?

Внезапно на угли с треском упали капли жира, и почти все вздрогнули.

— Но мне нужно отдохнуть, к тому же пришло время для пиршества критиков.

О да, пиршество критиков. Я кивнул и улыбнулся, хотя никто этого не заметил.

Вытерев ладони о бедра, Борз бросил взгляд на Пурси и, примостившись поудобнее, заговорил:

— Единственная претензия Ордига на гениальность сводилась к тысячам заплесневелых свитков и к умению вовремя ухватить покровителя за одно место. Стоит назвать себя творцом, и тебе все сходит с рук. Естественно, как всем прекрасно известно, дерьмо удобряет почву. Но ради чего? Вот в чем вопрос.