Следующей будет Ласка, плохо владеющая всеми языками, включая и свой родной. Зато она прекрасно владеет искусством жеманно улыбаться, устраивая парады всевозможных поз, каждая из которых, увы, длится чуть дольше необходимого и вместе с тем недостаточно долго. Пока ты опускаешься в кресло, Ласка, до этого сидевшая скрестив ноги на шелковой подушке, поставив локти на колени и сплетя под подбородком длинные пальцы, словно удерживая его вес (и, вероятно, всего остального над ним тоже), внезапно лениво вытягивает длинную изящную ногу, закидывает назад голову и выбрасывает вверх руки, подчеркивая очертания грудей, после чего плавно, будто дым, поднимается на ноги, разворачивается кругом, показав прекрасные бедра и ягодицы, а затем опускается на ковер, и волосы ее, подобно щупальцам, падают на плечи, пока девушка подпирает одной рукой голову, в то время как другая (рука, не голова) пытается вернуть грудь в скудные чашечки лифа, который, судя по размеру и стилю, наша красавица носит с тех пор, как достигла зрелости.

Следует отметить, что зрелость у Ласки оказалась погребена под девственностью в глубокой могиле, давно засыпанной и заросшей высокой травой, от которой не осталось даже воспоминаний. Тем не менее ей всего девятнадцать лет. Волосы ее, колышущиеся, будто волны прилива, цвета меда, хотя концы их черны как уголь на длину пальца. Ее глаза могли бы стать предметом фантазий любого мальчишки того возраста, когда глаза что-то значат — огромные, с намеком на теплый, пахнущий благовониями будуар, где женщина в мгновение ока (или двух) превращается из подобия матери в нечто совсем иное. Скульпторы могли бы мечтать о том, чтобы воплотить образ Ласки в золотистом воске или податливой глине. Художники могли бы жаждать запечатлеть ее красоту на холсте или оштукатуренной стене, если не на потолке. Но подозреваю, что их страсть оказалась бы недолговечной. Может ли предмет вожделения оказаться чересчур притягательным? Сколько всего поз существует в мире и каким образом Ласка сумела овладеть ими всеми? Даже во сне она полна непревзойденного изящества. Глядя на нее, скульптор пришел бы в отчаяние, обнаружив, что Ласка — сама по себе скульптура и не стоит даже надеяться ее улучшить. Художники могли бы впасть в опасное безумие, пытаясь воссоздать оттенок ее безупречной кожи, — и чтобы избежать опасности, оставим пока прелестную Ласку.

Может ли поэт надеяться выразить ее сущность в словах, не испытав тошноты?

Вернемся к последней из трех дам — Глазене Гуш, невинной в любых пороках, не в силу неопытности, но вследствие благословенной стойкости ко всем намекам на аморальность. Прошло всего шестнадцать лет с того дня, когда мать произвела ее на свет, столь же не догадываясь о собственной беременности, как и о невинности, которую унаследует ее дочь. Глазена Гуш заслуживает великодушных похвал как от паладинов, так и от негодяев (не считая лишь Великих Творцов). Всегда улыбающаяся, даже в самые неподходящие моменты, она чем-то походит на щенка, ускользнувшего от сапога хозяина и тут же лезущего ему на колени, тычась мокрым носом и перебирая лапами.