Рискнул ли я взглянуть на Усладу Певунью? Нет. Но попробуем представить, каково могло быть в тот момент выражение ее лица. Широко раскрытые от ужаса глаза? Отвисшая челюсть? Сгущающийся румянец? Или — и тут я готов поставить на кон свою монету — странный блеск во взгляде, намек на полуулыбку, слегка качнувшиеся бедра?

Возможно, даже спокойный кивок. В конце концов, никакую молодую женщину не загонишь силой в детство с его извращенной невинностью, сколько бы ни ходило за ней воинственно настроенных братьев. Румяное яблоко манит любого, желая быть сорванным.

— Среди поэтов и бардов, — продолжал я, — был мастер изящных искусств, уже пожилой, но буйное творческое воображение ослепляло его, порождая ложную мысль, будто бедняга все еще полон сил. И однажды ночью, после многих дней отчаянных попыток, он наконец сумел привлечь внимание девушки. Пока братья спали, поникнув головой и громко храпя, они вдвоем прокрались во тьму…

— Но я…

Увы, бедняге Калапу Роуду не удалось договорить.

Взревев, Крошка Певун набросился на несчастного старика. Кулак обрушился на поэта подобно дубине, сокрушив кости лица и вогнав их обломки глубоко в мозг Калапа. Поэт рухнул наземь, и жизнь тут же его покинула.

О боги!

Стерегут ли боги каждого из нас? Многие считают именно так, и кому-то приходится за это платить. Но кто из нас не верит, что готов смело встретить их бессмертный взгляд? Не тащим ли мы все за собой мешок, полный мятежных оправданий? Даже сама смерть не в силах бросить вызов этому обозу, прикованному к нашим лодыжкам и прочим выпирающим частям тела. Воистину, может ли кто-то положа руку на сердце честно утверждать, что не стал бы защищать все свои поступки, целую гору поступков, составляющих груз прожитой в страхе жизни?

«Да, о великие, я был настолько ленив, что не выбрасывал отходы в надлежащие вместилища, и тысячу раз мочился на стену за домом соседа, жены которого домогался и в конце концов ее соблазнил. И да, у меня имелась привычка чересчур быстро скакать верхом по городу и окрестностям, высокомерно презирая приличия и осторожность. Я из чистой вредности преграждал путь прочим всадникам, на каждом шагу угрожал растоптать прохожих! Я всегда покупал самую крупную лошадь, чтобы лучше напугать других и возместить свои неудачи на любовной почве! Я задирал окружающих, вводил их в заблуждение и бесстыдно обманывал, и каждый раз у меня находились причины и оправдания. Я давно решил, что я центр вселенной, император над императорами, и все для того лишь, чтобы скрыть свою жалкую корыстную сущность. В конечном счете все мы глупее, чем нам хотелось бы считать, — такова сама суть разума, и если не вас, богов, винить за столь убогое творение, то кого же тогда?»