— Пока нет.

— Но скоро настанет?

— Да, совсем скоро, — улыбнулся Крошка. — А потом мы проголосуем.

Всем раздали куски подгорелого мяса, в последний раз наполнили бурдюки водой, снова напоили мулов и лошадей, и наше путешествие возобновилось. Жуя мясо со странными (и весьма разными) выражениями на лицах, мы побрели по разбитой дороге.

Какая судьба постигла эти края? Ничего особенного — всего лишь обычный каприз природы. На землю, подобно чуме, обрушилась засуха. Посевы увяли, и их унес ветер, люди и животные либо погибли, либо ушли. Но дорога, по которой двигались паломники, оказалась более живучей, даже почти бессмертной, ибо вера подобна непрерывному потоку крови. В течение многих поколений человеческая воля и страсть вымостили эту дорогу камнями, каждый из которых был отполирован пóтом и страданиями, надеждами и заветными мечтами. Неужели просветления можно достичь лишь ценой тяжкого труда на солнцепеке, измученных мышц и боли в костях? Неужели благословение может быть даровано только испытаниями и лишениями?

Земля дрожит от самой легкой поступи, хоть жука, хоть бхедерина, и в заклинаниях ветра слышны бесчисленные крики о помощи.

Естественно, жуя мясо и обгрызая кости, никто из нас ничего подобного не слышал.

Мы — вынужденные паломники, спотыкающиеся под гнетом лишений.

— Данток, похоже, всерьез страдает от жажды, — сказал Апто Канавалиан. — Два тяжелых бурдюка — и все для прячущейся в прохладе экипажа старухи.

— Хоть данток Кальмпозитис и стара, — ответил сидевший на кóзлах экипажа господин Муст, — она придерживается учения нищенствующего монаха Хеллупа, главная доктрина которого состоит в том, что вода — секрет любой жизни и многие физические недомогания происходят от хронического недостатка сей живительной жидкости в наших телах. — Он пожевал трубку и добавил: — Или что-то вроде того.

— Странный ты, — заметил Апто, с прищуром глядя на кучера. — Иногда говоришь как ученый, а иногда как пастух, который спит под коровой.

— Мне многому довелось учиться, сударь.

У всех нас бывают мгновения, когда вдруг накатывает злость. Как это объяснить? Можно положить руку на грудь и заявить о законном желании выжить. Достаточно ли этого, чтобы притушить жуткий блеск в глазах? И что насчет инстинктивного желания отомстить, которое возникает у тех, кто встает с колен, неся темные раны на теле и душе? Жизнь полна сожалений, и кто бы мог возразить, глядя на прожитые годы, что за ним не тянется множество спутанных нитей?

Интересно, если бы в тот миг, когда на меня вновь свалилось бремя продолжения рассказа, у меня в руках было серебряное зеркало, вздрогнул бы я при виде собственного лица, искаженного в злобной гримасе? Увидели бы все его зверское выражение, подобное разъяренному взгляду горной обезьяны, обнаружившей под мышкой раздувшегося клеща? Рычал ли я, подобно гиене? Подобно распаленной похотью женщине, держащей в руках пенис и нож или вминающей груди в беспомощное измученное лицо? Внушал ли ужас мой взгляд?