— Я же сказал…

— Это часть истории! — пискнул Борз Нервен. — Ничего не могу поделать!

— Императрица, похоже, тоже не могла, — буркнул Апто.

По трубам он карабкался упорно,Надеясь на другой, удобный путь,Мечтая свет узреть средь ночи черной,И выбраться, и чуть передохнуть.Качнулись своды розовой пещеры,Калам забился средь мохнатых червяковИ закричал, рассерженный сверх меры:«Ну я дурак! И вечно был таков!!»Имперский коготь в численном составеИмператрица лично родила:Такие слухи, несомненно, правы,Ну а Каламу главная хвала!Он первым в той пещере появилсяИ первым расписался на стене.С тем фактом я охотно согласился,Ведь не пришлось там оказаться мне!

По трубам он карабкался упорно,Надеясь на другой, удобный путь,Мечтая свет узреть средь ночи черной,И выбраться, и чуть передохнуть.Качнулись своды розовой пещеры,Калам забился средь мохнатых червяковИ закричал, рассерженный сверх меры:«Ну я дурак! И вечно был таков!!»Имперский коготь в численном составеИмператрица лично родила:Такие слухи, несомненно, правы,Ну а Каламу главная хвала!Он первым в той пещере появилсяИ первым расписался на стене.С тем фактом я охотно согласился,Ведь не пришлось там оказаться мне!

Представьте, если способны, ту тишину, что наступила после исполнения «Ночи наемного убийцы». И поныне, спустя многие годы, я тщетно пытаюсь найти слова, чтобы ее описать, но мне удается лишь униженно подползти чуть ближе, и с губ моих срывается невнятное бормотание. Я помню только, что все мы остановились, но окружавшие меня лица походили на размытые пятна, за исключением Пустеллы, которая возникла из облака пыли, улыбаясь почерневшими губами, и произнесла:

— Спасибо, что подождали!

Говорят, что мертвецы, оказавшись в земле, столь же легко находят дорогу назад. Крестьяне выворачивают плугами кости. Грабители сталкивают крышку склепа и расшвыривают никому не нужные конечности и черепа в поисках побрякушек. Пустелле, естественно, еще предстояло быть похороненной, но черты девушки быстро обретали облик погребенной. Ее сросшиеся брови превратились в слипшуюся бахрому над помутневшими глазами, из покрывшихся коркой ноздрей свисали нитевидные остатки слизи, а из ушей уже лезли личинки мух, расползаясь по плечам и застревая в спутанных волосах. От вида подобной поклонницы содрогнулся бы даже самый отчаянный поэт (хотя он, скорее всего, промолчал бы, не желая никого обидеть, ведь нам приходится брать то, что дают).

Любопытно, сколь странным образом, с точки зрения творца, меняется отношение к нему мертвой поклонницы. Истинная почитательница таланта могла бы воспринять любимого артиста, которого коснулось проклятие вечного существования, как ответ на все свои молитвы. Новые песни, новые эпосы, нескончаемый поток всевозможной чуши! А если несчастный поэт станет жертвой необратимого разложения — отвалится нос, сползет лоскут кожи на голове, распухнет живот от кишечных газов, — что ж, искусство требует жертв.