— Правильно. Отсюда следует настоятельная потребность в притоке капитала. Тирания обходится дорого, если, конечно, исходить из предположения, что главная цель короля-тирана — накопление огромных богатств за счет простого народа, не говоря уже об испытывающей немалые трудности знати, если можно так выразиться.

— Я думал, речь идет о власти, хозяин. И о возможности запугать любого, чтобы его подчинить.

— И это тоже, — согласился Бошелен. — Но это лишь средства для достижения цели, каковой является личное богатство. Да, есть некое удовольствие в том, чтобы терроризировать низшие слои общества, обрушив на него потоки страха, страданий и невзгод. И я вовсе не отказываюсь от подобных удовольствий.

— Конечно нет, хозяин. Кто мог бы такое сказать?

— Именно так. Собственно, я готов утверждать, что подобная кровожадность есть могущественный символ присущей мне человечности.

— Что ж, хозяин, будем надеяться, что тем ящерам несвойственна такая черта.

Вернулся безголовый носитель символа власти, а за ним и Великий епископ.

— Бошелен, — промолвил писклявым голосом Корбал Брош, — я только что вспомнил, о чем хотел тебе сообщить.

— Превосходно, Корбал. Говори же.

— Тот паромщик, Бошелен, которого мы бросили в самую глубокую темницу.

— Наш одержимый пленник? И что с ним?

— Он мертв.

Бошелен нахмурился:

— Мертв? Что случилось?

— Мне кажется, — сказал Корбал Брош, — он умер от мастурбации.

Эмансипор потер лицо:

— Что ж, из всех возможных способов умереть…

— Понятно, — проговорил Бошелен. — И конечно же…

Корбал Брош кивнул:

— Он больше не одержим, Бошелен.