Генерал продолжал сидеть за столом с расстеленной на нем картой, ритмично ударяя кулаком в ладонь.

— До чего же несправедлив мир! — простонал Борз Нервен, пытаясь расслабить плечи, но натянутые веревки на дыбе не позволяли ему этого сделать. — Который час? — проскулил он. — Где этот королевский палач? Опаздывает! Почему он всегда опаздывает? Он про меня забыл! Как он мог? Чья сейчас очередь? Кто следующий? Наверняка кто-то подкупил эту сволочь! Кто из вас, засранцы вонючие? Ох, как больно!

— Ты пробыл там меньше половины колокола, — заметил Апто Канавалиан.

— Это все ты виноват! — Борз извернулся на дыбе, пытаясь бросить яростный взгляд на прикованного к стене справа от него, но лицо его тут же исказилось от мучительной боли. — Ах ты, сволочь!

— Свое мнение я менять не стану, — усмехнулся Апто, звеня цепями. — Потому я и жив до сих пор. Я слишком здраво мыслю, чтобы меня убивать. Несмотря на все недостатки здешнего узурпатора, он способен оценить разумного соотечественника…

— Заткнись! — прорычал Крошка Певун. — В негемотах нет ничего разумного. Крошка знает, что есть разумное, и ни к ним, ни к тебе это не относится. Так, Мошка?

— Так, — согласился Мошка.

— Блоха?

— Угу. Так.

— Так что заткнись, хорек проклятый! К тому же тебе известно, что ты следующий в очереди на дыбу, так что бесстрастным уж точно быть не можешь. Я знаю, что ты следующий, потому что я иду сразу за тобой…

— Нет, не ты, — возразил Мошка, — а я.

— Что? Нет, братишка. Точно я. Долбаный поэт, потом долбаный критик, а потом Крошка Певун.

— Я иду на дыбу после Апто, — упрямо произнес Мошка. — Потом ты, Крошка, а потом Тульгорд Виз…

— А я? — спросил Блоха.

— Ты, Блоха, после Стека Маринда, который вряд ли там долго пробудет, ведь у него сломана нога и никто не выдержит его воплей, а потом снова Величайший Творец Столетия.

— Это не звание, а проклятие! — прошипел Борз Нервен. — Неужели такова участь творца? Слышишь, критик? Страдания, мучения, пытки! Горе, боль и агония — и все это от рук тех, кто слишком глуп, чтобы оценить талант, а уж тем более понять, на какие жертвы приходится идти нам, поэтам…

— Он пока тебя не убил, потому что ему нравится эта шутка, — прервал его Апто Канавалиан.

— Какая еще шутка? — завопил Борз. — Ох, даже кричать больно! Ой!

— Шутка, — объяснил критик, недолго пробывший приглашенным судьей на Фестивале цветов и солнечных дней, — состоит в том, что в конкурсе из всех претендентов победил именно ты. Похититель талантов, самозванец и шарлатан. Таково проклятие наград, присущая им бессмысленность, содержащийся в них потенциал абсурда, идиотизма и откровенного кумовства…