Страшно представить, сколько судеб сломали эти цифры и особенно совместные анализы пар. Да, некоторых они, наоборот, спасли от рождения нежизнеспособного потомства. Но даже сейчас, когда метод существовал уже лет тридцать, почти все показатели были вероятностными, а не абсолютными, и имели большой разброс и в процентах, и в возможной выраженности аномалий или патологий. И много ли желающих будет переходить к серьезным отношениям, если, например, риск шизофрении у совместного потомства будет составлять двадцать процентов? Или даже пять.

Если доводить это до абсурда, то детей теперь вообще заводить естественным путем было нельзя, потому что при достигнутом уровне диагностики каждая родительская пара на Земле получила бы в свои паспорта минимум пятипроцентную вероятность хотя бы одной патологии потомства. Не говоря о том, что в паспорте отражались риски даже для второго и третьего поколения носителей генов — а там вероятность становилась уже почти пятидесятипроцентной. Даже при условии их полностью здоровых партнеров.

Конечно, можно было создавать и выбраковывать зародышей одного за другим, пока не получится условно здоровый. Но не все на такое соглашались. И не только по религиозным мотивам, но и по этическим.

Генетическая коррекция тоже развивалась. Чаще всего она проводилась в лабораторных условиях после оплодотворения собственной яйцеклетки проверенным материалом из банка спермы. Но на донорские яйцеклетки тоже был спрос. А «дети от трех родителей» рожденные с помощью митохондриальной хирургии были уже совсем не экзотикой.

Любое зачатие традиционным путем оставалось риском. Правда, инстинкт говорил, что на этот риск надо обязательно пойти, а все эти пробирки и шприцы — от лукавого.

«Какого дьявола? А ведь я вру себе, — подумал Гарольд. — Процесс же для меня в сто раз важнее, чем результат».

Причем именно с ней. И не в виртуале. Никаких суррогатов.

— Раз уж мы заговорили о снимках… хочешь, покажу тебе мое селфи на развалинах Петронас-Тауэр в Куала-Лумпуре? Или гостинцы Рюгён в Пхеньяне? Близко к эпицентру взрыва. Я там сопровождал ООНовскую комиссию.

Она кивнула, и он отправил ей картинку прямо в глаза. Она приняла. Он там был в механизированном защитном костюме и с автоматом.

— Очень опрометчиво с твоей стороны. Там же радиация!

Он усмехнулся.

— Это была экологически чистая бомба. И с момента ее взрыва прошло много времени и фон там нормальный. Это не более вредно, чем делать рентген-снимок каждый год.

— Я поняла. Но в детстве… вы же жили рядом с тем местом, где КНДРовцы взорвали свою ракету?