– Нет, это нечто иное. Нечто… чудесное.

Позади них на улице внезапно послышались крики.

Элас Силь снова потянула Имида за руку:

– Идем отсюда.

Они обошли двух демонов стороной.

– Куда дальше? – спросил Имид.

– В Великий храм. Надо отдать младенца служительницам.

– Неплохая мысль. Они точно знают, что с ним делать.

За их спиной Тошнот Неопрят подполз поближе к демонессе Лени:

– Знаешь, а я уже чувствую себя лучше. Странно. В Диве грядут перемены, о да.

Крики стали ближе.

– Нужно бежать, – сказала Сенкер.

– Бежать? Зачем?

– Пожалуй, ты прав. Какая, собственно, разница?

Эмансипор Риз вышел из тронного зала. Хотя, если честно, вряд ли этот зал можно было так назвать, если только не считать троном механизм из рычагов и ремней в железном каркасе.

С другой стороны, почему бы и нет? Разве государственный аппарат не состоит из пребывающих в гармонии гирь, поршней и противовесов? Собственно, именно так и было, если выражаться метафорически – с королем в середине, несущим свое бремя по наследству и подвешенным внутри конструкции, основанной на иллюзорной идее иерархического превосходства. Неравенство оправдывалось традициями, а лежащие в его основе предпосылки являлись самоочевидными и, соответственно, неопровержимыми. И разве эта фанатичная страсть к здоровому образу жизни не была точно такой же иллюзией превосходства, на этот раз опирающейся на моральные принципы? Как если бы здоровье изначально приравнивалось к добродетели.

«Увы, человечеству в силу его низменной природы свойственно создавать замысловатые системы верований ради удовлетворения чьего-то чрезмерного самолюбия, – размышлял Эмансипор, идя по широкой длинной колоннаде. – И ради того, чтобы держать в узде тех, кто таковым не страдает. Нескончаемое множество клинков, приставленных к чьему-то горлу…»

Его вырвал из задумчивости звон бьющегося стекла. По обе стороны большого коридора сыпались сверкающие осколки. Из стоящих вертикально гробов, судорожно хватая руками воздух, выбирались странные, внушающие ужас фигуры – здоровые мертвецы. Из иссохших глоток и разинутых ртов вырывались жуткие причитания, становившиеся все более громкими и отчаянными.

Эмансипор уставился на них, а затем, застонав, пробормотал: