Прошлой ночью в последний раз в жизни выступили перед слушателями еще два несчастных поэта, двое бардов, обладавших весьма посредственными способностями.

Возможно, кто-то намерен в знак возражения поднять руку. (Говорите, уже не в первый раз? Не обращал внимания.) Тридцать девять дней пути через Великую Сушь? Наверняка сейчас, когда до паромной пристани у подножия плато оставалось всего несколько суток, никакой необходимости есть людей больше не было? Естественно, вы правы, но все дело в том, что путники уже успели привыкнуть к определенному уровню комфорта. Взялся за дело – доводи его до конца, как сказал когда-то некий пресытившийся придурок. Что гораздо существеннее, тридцать девять дней составляла продолжительность пути при оптимальных условиях, а для нас они были далеко не оптимальными. Достаточно объяснений? Конечно же нет, но, в конце концов, чей это рассказ?

В общем, Ордиг теперь покоился в чужих животах, достигнув глубин, которых никогда не достигал при жизни, в то время как последнее повествование Арпана было разобрано по косточкам вместе с ним самим. Пиршество критиков завершилось, и творцов теперь было лишь четверо – для Пурси Лоскуток единогласно сделали исключение. По оценке проводника, оставалось еще шестнадцать ночей пути через Великую Сушь.

Хотя умение считать редко встречается среди талантов, коими обладают люди искусства, всем нам, несчастным певцам, было ясно, что наше пребывание в этом мире стремительно приближается к концу. Но от этого наши состязания с приходом сумерек не становились менее отчаянными.

Борз Нервен облизал губы и долго смотрел на Апто Канавалиана, прежде чем глубоко вздохнуть.

– Я приберегал эту оригинальную драматическую ораторию для последней ночи в Фарроге, но, с другой стороны, где еще у меня будет столь требовательная аудитория, как не здесь? – Он довольно-таки неприятно рассмеялся.

Апто потер лицо, будто пытаясь убедить себя, что все это не лихорадочный кошмар (каковой преследует любого профессионального критика), и я вполне могу представить, что он при первой же возможности сбежал бы в пустыню, вот только возможности такой у него не было, учитывая присутствие Стека Маринда и его постоянно взведенного арбалета, который даже сейчас лежал у него на коленях (расхаживать он уже перестал).

В свою очередь, Борз достал собственное оружие, трехструнную лиру, и начал ее настраивать, сосредоточенно склонившись над инструментом. Он осторожно тронул для пробы струны, потом сильнее, затем вновь осторожнее. В складках на его лбу блестел пот, в каждой капле которого отражалось пламя костра. Когда сидевшие рядом начали проявлять нетерпение, он в последний раз подкрутил деревянный колок и откинулся назад.