– Хватит! – рявкнул Тульгорд Виз. – Это отвратительно!

– Что еще раз доказывает моральное падение людей искусства, – добавил Арпо Снисход. – Всем известно, что именно женщины алчно пожирают… – Рыцарь Здравия нахмурился во внезапно наступившей тишине. – Что такого я сказал?

– Лучше начинай, поэт, – прорычал, как и подобает охотнику, Стек Маринд.

В сторону Красавчика Гума покатился выпавший из костра уголек, и все три девицы из Свиты отважно попытались преградить ему путь, но тот погас, не успев до них докатиться. Девушки вернулись на место, яростно глядя друг на друга.

Борз забренчал на трех струнах и начал петь невыразительным фальцетом:

– Погоди-ка, – проговорил Крошка. – Если это было еще до появленья первых королевств, то откуда же взялся король?

– Не прерывай меня! Я пою!

– С чего ты взял, будто я тебя прерываю?

– Прошу вас, – сказал проводник, чье имя снова от меня ускользает, – позвольте поэту… гм… петь.

– Напяливал на свой конец! – пропел Блоха.

Апто зашелся в приступе кашля.

Предполагалось, что восклицание «о горе!» должны эхом повторить восторженные слушатели, отмечая таким образом завершение каждой строфы. Увы, никто не был готов участвовать в этом, и не странно ли, насколько легко спутать друг с другом смех и рыдания? Яростно дернув струны, Борз Нервен продолжал:

Последние две строки добавил я сам. Просто не смог удержаться, так что, прошу вас, не обращайте внимания.

Ну вот, опять…

– О горе! – воскликнула Свита, и даже Пурси Лоскуток улыбнулась поверх кружки, из которой украдкой прихлебывала чай.

И тут начался сущий хаос. Борз с такой силой вдарил по струнам лиры, что одна из них порвалась, угодив ему прямо в глаз, левый. Арбалет Стека, проклятьем которого был чересчур легкий спуск, случайно выстрелил, вогнав стрелу в правую ступню охотника и пригвоздив ее к земле. Пурси прыснула в костер чаем, оказавшимся странно горючим, и Апто, которому опалило брови, скатился со служившего ему сиденьем камня, врезавшись головой в кактус. Проводник судорожно размахивал руками, пытаясь вздохнуть. Свита превратилась в клубок спутавшихся рук и ног, под которым барахтался Красавчик Гум. Тульгорд Виз и Арпо Снисход хмуро наблюдали за происходящим. Что касается Крошки Певуна, видны были только подошвы его сапог. Мошка внезапно поднялся и сказал Блохе:

– Кажется, я обоссался.

Благодаря столь экстраординарному выступлению Борз Нервен пережил двадцать третью ночь, и ему предстояло прожить также и двадцать четвертую вместе со следующим за ней днем. А когда он попытался объявить, что еще не закончил свое повествование, я закрыл ему рот ладонью, задавив в зародыше слова. Разве я не говорил, что милосердие знает тысячу обличий?