— Все сгорело. — Старик неопределенно махнул рукой.
— Должны остаться угольки, — подтвердила его жена. — Обязательно должны, снег или не снег.
— Я чувствую дым, — сказал он и, принюхавшись, попытался встать, майтера Мята помогла ему. — Я должен посмотреть.
«Вот она я, майтера Жасмин. Я, та самая сивилла, которой мечтала стать, двигаюсь среди страдающих и помогаю им, хотя так мало могу им дать».
Она представила себе суровые черты майтеры Жасмин. Девочка, которой вскоре предстояло поменять имя на Мята, страстно желала отречения и представляла себе, что проходит по витку, как посланное богами благословение, хотя майтера Жасмин предупреждала ее о плохой еде и голодных днях, о жестких кроватях и трудной неблагодарной работе. О годах и годах одиночества.
Она получила все, с избытком.
Майтера Мята упала на колени, сложила руки и наклонила голову:
— О, Великий Пас, о, Матушка Ехидна, вы вложили мне в сердце заветное желание. — Ей завладело никогда не испытанное чувство: на снегу стояло только ее тело; душа преклонила колени среди фиалок, перекати-поля и майского ландыша в беседке из роз. — Я победила в сражении моей жизни. Я полностью выполнила свое предназначение. Закончите мою жизнь, если вам так хочется. Я с радостью брошусь в руки Гиеракса.
—
Женский голос слева, слова адресованы не ей. Еще одна сивилла? Майтера Мята встала на ноги.
—
Три… нет, четыре человека. Один между сидящими в снегу толстяками — истощенное лицо среди двух круглых и румяных. Над ними наклонилась фигура в черном — сивилла, конечно. Как же ее зовут?
— Майтера? Майтера Клен? Это ты?
— Нет, сив. — Она выпрямилась, повернув голову намного больше, чем могла обычная женщина; на потускневшем металлическом лице блеснули веселые глаза. — Это я, сив. Я, Мэгги.
— Это… это… я… о, сив! Моли! — Они бросились в объятья и заплясали как тогда, на Палатине. — Сив, сив, СИВ!
Еще один далекий взрыв.
— Моли! О, о, Моли! Могу ли я хоть разок назвать тебя майтерой Мрамор? Мне так тебя не хватало!