«Вы ни в чем не виноваты, Мэгги, — сказала Крапива. — Не знаю, как это произошло, но я знаю вас, и вы всегда поступаете правильно». Мы, все остальные, поддержали ее.

Майтера Мрамор покачала головой:

«Мы шли долго, очень долго, пока не вышли на перекресток, на котором встречаются четыре туннеля. Я спросила, куда мы пойдем, и он сказал, что повернет направо, но я должна вернуться назад. И вошел в правый туннель. Этот туннель, правый, был самым темным из всех. Я последовала за ним и какое-то время видела его далеко впереди, но он не замедлился. Мы оба практически бежали. А потом я побежала по-настоящему, так быстро, как только могла, но потеряла его из вида. Я шла и шла, и с каждой стороны было еще больше туннелей, но я держалась главного. Там была большая железная дверь, и я не смогла идти дальше, так что я вернулась обратно. Я опять…»

Она задохнулась и всхлипнула:

«…оказалась на перекрестке и услышала, как он идет. Совсем не так, как тогда, когда я последовала за ним, а медленно, запинаясь на каждом шагу. Он был достаточно далеко, но у меня были хорошие уши, и я подарила их Мрамор».

Крапива удивленно посмотрела на нее; я жестом показал ей не говорить.

«Я пробежала еще немного. — Майтера Мрамор посмотрела на нас, мне показалось, что любой плач лучше, чем ее бесслезные глаза. — Он уже упал, когда я добралась до него. Он ужасно кровил, как животные после того, как авгур вытаскивает свой нож, но он не дал мне осмотреть рану; и потом я понесла его».

Потом мы сами несли его, на руках, как ребенка, потому что у нас не было шестов, чтобы сделать носилки. Он показывал, куда идти, потому что знал, где находились тривигаунтцы и какой туннель ведет к спящим.

(Я ничего не скажу о нашей стычке с тривигаунтцами; об этом говорили столько, что всем надоело слушать. У Сорокопута, Ложнодождевик и у меня были иглометы, как и у некоторых других. Ложнодождевик рисковала жизнью, спасая раненых; когда сражение стало жарче, ее несколько раз ранили, но она продолжала заботиться о нас даже тогда, когда ее юбка заскорузла от собственной крови.

Она умерла несколько лет назад; я очень сожалею, что мне потребовалось так много времени, чтобы воздать заслуженную дань ее памяти. Ее внуки очень гордятся ею и рассказывают всем и каждому, что в Вайроне она была великой женщиной. В Вайроне никто не считал ее великой — невысокая толстая женщина, которая с трудом ходила из дома в дом, продавая мясные обрезки; веселая женщина, у которой всегда находилась шутка для каждого; та самая женщина, которая как-то вывалила на голову Шелка корзину с мясом для кошек, когда он сидел с ней на пороге, потому что почувствовала, что он относится к ней свысока. Но правда состоит в том, что ее внуки правы, а мы в Вайроне ошибались. Она действительно была великой женщиной, уступая только генералу Мята. Она бы поскакала вместе с генералом Мята в атаку на Тюремной улице, если бы могла; но она сражалась с Гвардией, ухаживала за ранеными и тушила пожары в ту ночь, когда нам всем казалось, что город сгорит. В конце концов она и Сорокопут потеряли свой дом, лавку и все, чем владели, в том ужасном пожаре, который уничтожил нашу четверть. Но даже тогда она не впала в отчаяние.)