«Иди рядом со мной, сын мой. — Он положил руку мне на плечо; сейчас я вспоминаю, насколько легкой и бескостной она казалась через надетую на меня тонкую куртку — как будто он положил рядом с моей шеей полоску мягкой кожи. — Я не могу этого больше вынести. Не поможешь ли мне? Ты молод и силен. И патера-кальде любит тебя, ты знаешь об этом?»

«Надеюсь, что любит, — ответил я. — Во всяком случае, он всегда был очень добр ко мне».

«Он любит тебя. Говорил о тебе очень тепло, и о тебе, дитя мое. Вы оба — хорошие дети. Хорошие дети, говорю я. Но для меня даже мужчины и женщины с детьми — тоже дети. Нет дурака глупее старика! Вы, женщины, становитесь мудрее, когда стареете, дитя мое. А вы повзрослели, оба. Сомневаюсь, что вы понимаете это, но так оно и есть».

Мы поблагодарили его.

«Я больше не могу идти. Как и толстая женщина. Мы же не можем оставить ее, верно? Мы не можем вернуться обратно, и она слишком тяжелая, чтобы ее можно было нести».

На нем была надета обыкновенная сутана, но он нес жезл, символ его положения в Капитуле, который использовал как трость.

Я сказал, что вскоре нам все равно придется остановиться, ради Ложнодождевик и многих остальных, и предложил пойти вперед, если он расскажет мне, что надо найти.

«Я бы хотел, чтобы ты поспал, сын мой. — Он, казалось, сосал десны и думал. — Нет, тебе лучше стоять на страже. Сможешь какое-то время пободрствовать?»

Я заверил его, что смогу.

«Хорошо. Кто-то должен, а я не в силах. Я всегда клюю носом, спроси юного Прилипалу. Я не могу идти таким шагом, но должен подгонять всех. Что за шутки играют с нами боги! У тебя есть оружие, дитя мое?»

Крапива покачала головой; я объяснил, что она принесла игломет из дирижабля, но отдала его мне, и предложил вернуть его ей.

«Сохрани его. Сохрани его! Тебе он понадобится, когда будешь стоять на страже». — Он повернул голову. У него была длинная и очень морщинистая шея, которая мгновенно выдала бы его настоящую расу, если бы я знал, что он замаскировавшийся инхуми. Но даже так я внезапно испугался, потому что в его взгляде не было ни теплоты, ни доброты. Как если бы я видел маску, или на его лице проступили черты трупа. — «Ты не будешь стрелять в меня?» — спросил он.

Я, конечно, заверил его, что не буду.

«Потому что я буду бродить. Я всегда так делаю. Каждую ночь меня видели недалеко от моего дворца. Они говорили, что это мой дух, дескать, я выхожу из кожи и брожу всю ночь. Ты веришь этому, дитя мое?»

Крапива кивнула:

«Если Его Святейшество так скажет».

«Нет, не скажу. — У меня создалось впечатление, что он перенес на мое плечо почти весь свой вес, и, тем не менее, он, определенно, не был тяжелым. — Никогда не верил в такие вещи. Мне трудно заснуть, так что я брожу до тех пор, пока не устаю и не начинаю валиться с ног. Вот и все. Сын мой, не скажешь ли ты тем, кто впереди, идти быстрее? У меня не хватает дыхания».