— Да. — Ответил Олаф.

— Но вы же не можете взять и заткнуть свою совесть. — Возразила она.

Олаф улыбнулся ей, не пытаясь скрыть черную пустоту своих глаз. Она посмотрела на него и вздрогнула. Его улыбка стала шире, но глаза остались прежними: пустыми и черными, как у акулы.

— Это что, игра такая? — Спросила Кейтлин.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь.

— Ты же притворяешься, да? Когда смотришь на меня этим мертвым взглядом, как психопат какой-нибудь.

Олаф вновь улыбнулся ей, и на этот раз его улыбка была настоящей — не той, которую он использовал для флирта. Такими улыбками он одаривал меня годами — улыбками, которые говорят о том, что он думает о тебе не только без одежды, но и без кожи, а еще, пожалуй, о том, что он не прочь откусить от тебя кусок — в буквальном смысле. Эта улыбка не имела никакого отношения к тому, что он верлев. Подобное дерьмо было типично для Олафа задолго до того, как он подхватил ликантропию.

Глаза Кейтлин расширились, а дыхание участилось. Ее страх висел в воздухе вокруг нее и был настолько силен, что казался почти осязаемым. Я вклинилась между ними, разрывая зрительный контакт, чтобы вывести Кейтлин из этой игры, потому что именно это и делал Олаф — он с ней играл.

— Мы поедем на место преступления. Надо проверить, как там дела. — Сказал Ливингстон.

Он не видел, как Олаф смотрел на Кейтлин. Олаф превосходно умел скрываться на открытой местности — во всех смыслах. Я легонько подтолкнула Кейтлин к нее куртке, которую уже приготовил для нее Ливингстон. Она шагнула вперед и взяла ее.

— Возможно, я сделаю для тебя исключение, Кейтлин. — Сказал вдруг Олаф.

— Какое исключение? — Спросила она, надевая куртку.

— Блондинки. Возможно, мне стоит попробовать блондинку хотя бы один раз.

Сказав это, он перевел взгляд на меня. Я знала, о каком «попробовать» он говорит. Мысль о том, что он сотрет с нее весь этот ум, опыт и красоту посредством пыток свернула в узел мой желудок. Внутри меня поднялся страх. Я боялась его и тех вещей, которые его заводили. Его желания были настолько ужасными, что не существовало безопасного способа сублимировать их, не было никакой возможности превратить их во что-то нормальное. Я видела, как его истинное лицо проклюнулось наружу и нацелилось на другую женщину, чтобы получить от нее ту же реакцию, какую он когда-то получал от меня — я видела это и ненавидела его за это. Ненавидела за то, что с ним всегда так сложно, и что кто-то вроде него был полезен в нашей работе — что он был так же хорош в ней, как и я. Что можно сказать обо мне, если с кем-то вроде Олафа я примерно равна по навыкам, и если у меня на счету больше легальных убийство, чем у него? Ничего хорошего.