Олаф посмотрел вниз, на меня, и, наконец, сказал:

— Если ее версия правдива, то я понимаю, почему она может чувствовать вину.

— Но ты также сказал, что и Бобби говорил нам правду. — Напомнил Эдуард.

Олаф кивнул.

— Он верил в то, о чем рассказал. В нем не было лжи и сомнений, когда он говорил о любви между ним и его сестрой.

— Он сумасшедший? — Спросил Ньюман.

— Это решать судебному психиатру. — Ответил Эдуард.

— Если бы Бобби был человеком, мы бы отвели его к специалисту, но он верлеопард. Ни один врач не станет вести с ним терапевтические беседы. — Сказала я.

Ньюман привалился к своему джипу и опустил голову.

— Господи, я что, ошибался все это время? Бобби на самом деле убил Рэя?

Я шагнула к нему и коснулась его руки.

— Мне жаль, Ньюман, но если повариха и подруга Джоселин подтвердят ее слова, то ни один судья не добьется еще одного продления для этого ордера.

Ньюман уставился на меня — в его глазах застыло мучение.

— Но Бобби ли это сделал? Заслуживает ли он смерти?

— Если он болен, то может и не помнить момент убийства отца.

— Тогда мне придется пристрелить его. Он будет умолять меня пощадить его, верить в то, что он невиновен, а я убью его ни за что.

— Мне жаль, Ньюман. — Повторила я. Эта фраза казалась такой слабой и неуместной, но иногда только ее ты и можешь предложить другому.

Он начал плакать и, хотя я знала, что нарушаю этим кодекс мужских правил для копов, я обняла его, а Ньюман, потому что он был тем, кто он есть, обнял меня в ответ. Я держала его в объятиях, стоя посреди парковки, а он свернул все свои шесть с лишним футов офицера полиции у меня на руках и рыдал. Он, наконец, выплеснул свою боль, так что, возможно — только возможно, — теперь он будет в состоянии делать свою работу.

46

46